Джим Фергюс – Мари-Бланш (страница 95)
Вот и теперь Рене нашла в лице Паркеров превосходных опекунов на последние годы жизни. Пока была в состоянии, она вместе с Паркерами много путешествовала, ей всегда доставляли огромное удовольствие поездки в Европу и круизы по Карибскому морю, на Гавайи, на Аляску. Дома, в Лейк-Форесте, Рене любила обедать с Паркерами в «Денни».
Луиза Паркер, рослая, волевая, независимая, серьезная швейцарка немецких кровей, умела противостоять хитростям Рене и силе ее личности. Вернон был человек учтивый, спокойный. Однажды, когда Луиза куда-то ушла по делам, Рене, за что-то на нее обиженная, шепнула Вернону: «Знаете, вам надо ее бросить. Мы с вами можем вместе сбежать. Она нам не нужна. У меня есть деньги, мы будем вместе путешествовать, объедем весь мир».
Весьма похоже на начало маразма, хотя, как часто бывает на ранних этапах этого заболевания, вполне в духе Рене. Милашка Вернон удивленно рассмеялся: «Но Луиза моя жена, Рене. Я не хочу ее бросать. Я ее люблю. А она любит вас».
Вот так и шли эти последние годы. Из Франции Рене привезла все свои фотоальбомы и, пока была в полном рассудке, любила время от времени рассматривать их, вспоминая прошлое, юность, ушедших близких. Как-то раз, перелистывая с Луизой один из альбомов, она наткнулась на фото своего дяди, виконта Габриеля де Фонтарса. На снимке он выглядел весьма привлекательным, именно таким, каким запомнился ей по тем далеким дням, — в белом полотняном костюме и щегольской соломенной шляпе-федоре, с аккуратно подстриженной бородкой, которая всегда щекотала ее, когда она его целовала. Правда, на фото Габриель выглядел субтильнее, чем ей всегда казалось; Рене думала о нем как о крупном мужчине, вероятно, потому что самые яркие воспоминания о нем остались с тех времен, когда она была еще девочкой.
— Это мой дядя Габриель, — сказала она Луизе, показывая на эту фотографию. — Единственный мужчина, которого я по-настоящему любила. Он лишил меня девственности, когда мне было четырнадцать. В Египте мы жили вместе как муж и жена. Он часто меня избивал. Но любил меня, и я тоже любила его. Он загубил меня для других мужчин. Я была создана для него.
Незадолго до того, как Англия и Франция в сентябре 1939 года объявили войну Германии, виконт отправился из Египта в Америку, чтобы навестить в Чикаго племянницу и ее мужа Леандера Маккормика. Политическая ситуация в Египте была нестабильна, британцы строили в Каире крупную военную базу, и Габриель подумывал на время войны перебраться в Америку. На несколько дней он остановился в Лондоне повидаться с деловыми партнерами и за ланчем в «Кларидже» нежданно-негаданно упал замертво прямо посреди фразы, угодив лицом в тарелку с вишийским супом.
Столько лет прошло, а Рене по-прежнему видела во сне дядю Габриеля как наяву, вновь и вновь переживала их страстный роман всеми своими чувствами — лишь он один оставался островком ясности в ее мозгу, окруженный океаном маразма, в который она погружалась. Она грезила об их ночах восточной любви в «Розах» и в Арманте, о том, как засыпала в объятиях дяди, а его огромный член мягко покоился у нее на боку, словно теплая любимая игрушка. Никогда она чувствовала ни малейшей вины за их связь, никогда не стыдилась и, несмотря на побои, никогда не обижалась. Общество могло жестоко ее осудить, но Рене было наплевать.
МАРИ-БЛАНШ
Лозанна, Швейцария
Март 1966 г
1
— Вы пробыли у нас в клинике почти четыре месяца, мадам Фергюс, — вставая из-за письменного стола, говорит доктор Шамо однажды утром, когда я прихожу на ежедневный сеанс. — Садитесь, прошу вас.
— Верно, четыре месяца, — отвечаю я, усаживаясь. — Дольше я никогда не лечилась.
— И с вашего позволения, мадам, выглядите вы очень хорошо, просто воплощение здоровья, — говорит доктор и тоже садится.
— Спасибо.
— И за эти четыре месяца вы не брали в рот ни капли спиртного, да?
— Да, хотя пыталась заказать, и неоднократно. Но здесь ужасная обслуга.
— Ах, вы всегда такая шутница! Как бы то ни было, с тех пор как вы просили выпить, прошло достаточно много времени, верно?
— Думаю, в конце концов я осознала безнадежность такого требования с моей стороны.
— За последние месяцы вы безусловно добились больших успехов, мадам Фергюс. Настолько больших, что мы думаем, вам пора нас покинуть. Как вы к этому относитесь?
— Покинуть? Но куда я пойду? Я не могу вернуться домой. Мы с Биллом в разводе… У меня нет дома.
— Ну что ж, — кивает доктор, — как раз по этому вопросу я и связался с вашей матерью в Париже. Несколько недель назад я известил ее об огромном улучшении вашего состояния. И она весьма любезно согласилась на мое предложение снять для вас квартиру в Лозанне. Таким образом, вы будете достаточно близко от нас, чтобы — конечно, при необходимости — продолжить наши сеансы амбулаторно. Разумеется, это будет временная мера…
— Да, пожалуй… просто замечательно.
— Вот и отлично. Здесь вся информация касательно вашего нового жилья. — Доктор пододвигает ко мне по столу манильский конверт. — В том числе ключи.
— Благодарю вас, доктор, огромное спасибо за все. Вы были очень добры ко мне. Даже когда я была не столь добра к вам.
— Не стоит об этом, мадам Фергюс. — Доктор машет рукой. — Это моя работа. А теперь позвольте мне затронуть несколько более личную тему. Кое-кто из персонала заметил, что в последние недели между вами и вашим соседом, господином Журданом, возникла… э-э…
— Дружба?
— Да, благодарю вас, именно так: дружба.
— Персонал шпионил за нами?
— Что вы, мадам, — уверяет доктор, энергично качая головой, — никоим образом. Я заговорил об этом просто потому, что ваши романтические отношения не первый случай в нашей клинике.
— Вы имеете в виду «дружеские отношения», доктор.
— Да, конечно. И по нашему опыту, подобные дружеские отношения порой создают определенные… сложности.
— Вы имеете в виду, что по выходе из лечебницы двое алкоголиков побуждают один другого снова взяться за бутылку?
— Совершенно верно, мадам. В прошлом такое бывало. Я далек от того, чтобы давать вам советы касательно выбора друзей. Я просто упоминаю об этом, чтобы вы были бдительны насчет потенциальных развитий такого рода.
— Спасибо, доктор, я учту. Однако мне кажется, господин Журдан и я, что касается выпивки, вполне единодушны. Мы оба потеряли все как раз из-за этого.
— Не все, мадам, — говорит доктор, поднимая указующий перст, — не все. Вы сделали огромные успехи на пути к выздоровлению, и вам есть ради чего жить. Например, у вас как трезвого человека есть возможность наладить отношения с детьми, с матерью…
— Я вам говорила, чтó сказала сыну, Джимми, как-то раз, когда была пьяна? — перебила я.
— Не уверен. Скажите мне, мадам.
— Однажды я пила, и мы с Биллом поссорились. Я начала кричать на него… вы знаете, доктор, все эти пьяные обвинения, которые мы с вами обсуждали: «Ты убил Билли!» и все такое. Потом я выгнала Билла из дома, и он пошел в деревенскую пивную; я вам говорила, он укрывался там от меня. Сидел в баре, пил скотч и курил «Кэмел» до самого закрытия, а потом возвращался домой, зная, что к тому времени я буду уже в отключке. Той ночью Леандра ночевала у подружки, а Джимми лег спать, хотя не могу себе представить, чтобы он спал, когда мы скандалили. Я была очень пьяна и пошла в комнату Джимми, так пьяна, что думала, что Джимми — это Билл… да, вот до чего я допилась, доктор Шамо… приняла одиннадцатилетнего сына за мужа… вы когда-нибудь слышали, чтобы человек мог допиться до такого?
— Да, мадам, конечно, слышал. Именно поэтому многие пациенты попадают сюда.
— А вы знаете, чтó я ему сказала? Знаете, что я сказала своему одиннадцатилетнему сыну?
— Нет, мадам, не знаю. Вы не рассказывали.
— Я так и думала. А знаете, почему не рассказывала? Не потому что стыдилась. Просто вспомнила об этом лишь вчера. Некоторые воспоминания начинают возвращаться.
— Да, потому что уже несколько месяцев вы трезвы. То, что память возвращается, очень хороший знак. Очень хороший. Скажите же, что вы сказали своему сыну, мадам Фергюс.
— Я думала, это Билл… кричала на него… и сказала…сказала: «Почему ты больше не трахаешься со мной?» Вот что я сказала одиннадцатилетнему сыну, который лежал в постели и пытался уснуть. Я была так пьяна, что приняла Джимми за мужа и крикнула ему: «Почему ты больше не трахаешься со мной?»
— И что ответил ваш сын, мадам Фергюс? — тихо спрашивает доктор.
— Джимми заплакал и сказал: «Мамà, мамà, это я, Джимми, разве ты не видишь, мамà, это я, Джимми». Он был напуган и плакал, натянул одеяло на голову, пытаясь спрятаться от меня. Но я была настолько пьяна, что не слышала его, все еще принимала сына за мужа. И все время кричала, повторяя одно и то же. Вы знаете, что отвечал Билл, когда я напивалась и задавала этот вопрос, доктор?
— Нет, мадам, не знаю.
— Он всегда говорил: «Пойди посмотри в зеркало». И был прав. Если бы я в самом деле могла посмотреть в зеркало, то поняла бы, каким чудовищем я стала… И вы по-прежнему думаете, я могу наладить отношения с детьми?