Джеймс С. – Вера стада (страница 17)

Тоннер расправил очередной листик псевдосалата и откусил, наслаждаясь вкусом размятой зубами целлюлозы. Потом склонил голову к плечу:

– С тобой что-то творится?

Джеллит выпрямился и моргнул – вроде бы утвердительно: он явно к чему-то подбирался. Тоннер взмахнул пустой вилкой:

– Просто ты редко касаешься личного. И разговор об Илси, бросившей меня ради Алькора, наводит на мысль, что и у тебя случилось какое-то дерьмо.

Тощий Джеллит собрался возразить. Он уже мотнул головой, но вдруг сник:

– Да, может быть, и так.

– Кто-то дал тебе отставку.

– Да. – Джеллит отрывисто засмеялся. – Я воображал, что стану кое для кого радостным сюрпризом, да вот не вышло.

– Один из моих знакомых?

– По лаборатории.

– Я к тому, что не мне читать тебе нотации насчет смешения рабочего и личного. Когда мы сошлись с Илси, куча народу стала мне объяснять, почему это плохо, – сказал Тоннер и снова взялся за еду.

– Помню, – кивнул Джеллит. – Правда, до меня все доходило через третьи руки, но… не знаю. По-моему, я плохо понимаю… людей. Странно, да? Я всю жизнь разбираюсь, как устроен мир, а сломался на том, что каждый знает по умолчанию.

– Не скажи. Никто ничего не понимает в любви. И в сексе. Никто не скажет, что пошло не так у тебя и того, кто тебя отверг. Мы все – пучки эволюционных инстинктов и поведенческих стереотипов.

– Не уверен, что меня это утешает.

– Расскажешь, что случилось?

Джеллит помолчал и мотнул головой:

– Пожалуй, нет. Просто… Когда ты думаешь об Илси, о том, что оказалась не такой, какой ты ее себе представлял, – ты способен ее простить?

– Не знаю, – ответил Тоннер. – Она не просила прощения.

Отобедав, Тоннер вернулся в главную лабораторию. Большую часть работы по производству пищи и уходу за аквакультурами он переложил на Бастьена Корхема, но самое интересное оставил себе. Оставались неразрешенные вопросы, связанные с питанием – и с проектом в целом. Сейчас искусственные утробы представляли собой сто восемнадцать прозрачных мешков с жидкостью, размером не более ладони. В каждом просматривалось крошечное, не больше ногтя, скопление клеток. В медри он два года занимался выращиванием экспериментальных животных – но там были поросята и ягнята. Эти тоже выглядели как бесцветные клочки паутины, но им суждено было развиться не в подопытных животных с врожденными почечными болезнями или нарушениями иммунитета. Они готовились стать людьми, по крайней мере те, что дотянули бы до конца внутриматочного развития. Тридцать два образца уже пришлось выбросить как негодные.

Примерно таким же был обычный процент выкидышей. Только те, кто работает с живыми организмами, знают, сколько вариантов отказа в них встроено от природы. Вечная игра в «приставь одно к другому», идущая в рамках великого и совершенного плана. На каждом шагу могут случиться ошибки и мутации; рабочие сочетания белков и сахаров без видимых причин превращаются в полную химическую невнятицу – вот правда жизни. Главный принцип эволюции: «Сделай как попало, может, и сойдет». Но в лаборатории распоряжается он. Если Господь Бог согласен терять одну треть от каждого урожая, то для Тоннера это не годится. Он не сомневался, что способен сделать лучше, и потеря образцов его тревожила.

А в этот день его тревожило все. Джеллит расшевелил воспоминания об Илси, и они отдавались болью, как заноза. Со дня появления карриксов на Анджиине в желудке у Тоннера плескался океан страха. Он достаточно много работал с функциями мозга, чтобы распознать последствия травмы. У тебя на глазах приканчивают уйму знакомых тебе людей, тебя лишают личной автономии, ты живешь под постоянной угрозой смерти, легко можешь получить травму – например, сломать руку, – и в тебе, конечно, что-то обрывается. Конечно, ты раз в несколько дней просыпаешься от кошмаров. Конечно, ты согласишься наделать детишек для своих хозяев, даже если раньше считал это чудовищным преступлением. Но Тоннер сумел все в себе подавить, все проглотить.

А потом тебе за салатом напоминают о погибшей экс-любовнице и – бам! – запредельный стресс срывает крышу. Он уже сейчас мог сказать, что этим вечером никакая химия не поможет ему уснуть. Смешно подумать.

Новая, более интересная работа основывалась на старых лабораторных исследованиях, порученных им прежде, чем они с Алькором доказали свою несомненную ценность для империи карриксов. Как ни странно, прогулка от новых рабочих помещений до старых его успокоила. Поначалу он ненавидел эти коридоры и залы, набитые слугами и пленниками империи. Теперь, обходя сверкающих драгоценностями крабовидных созданий ростом с собаку и громоздких существ, похожих на серебристых горилл с дюжиной глаз и перекошенным набок ртом, время от времени минуя карриксов с четырьмя лапами под колышущимся брюшком и каменно-неподвижным тораксом, который опирался на массивные боевые конечности, он чувствовал себя как в переполненном автобусе. Даже рои медуз в вышине соборных залов стали привычным зрелищем. Если хорошенько подумать, все это еще было чудом и немыслимым ужасом, но не менялось неделями и месяцами. И это помогало ему пережить происходящее.

Он рассчитывал застать Брана в «новой старой» лаборатории, занятой ими, когда они спровоцировали избиение мелких пернатых обезьянок, называвших себя «пьющими ночью». «Старой старой» лабораторией была для него та, где погибла Иринна. Когда-нибудь он расскажет об этом детишкам, которых создаст. О том, как человечество попало в мир-дворец, как их убивали и как они убивали в ответ. Уроки истории будут для них такими же бессмысленными, как для него – лекции о серинтистских войнах в Аббасате.

Брана он не застал. Соммерсон трясла рыжевато-седым хвостиком волос, заканчивая делать резонансную томографию, а один из новичков – светлокожий мужчина, чьего имени Тоннер не потрудился запомнить, – занимался стерилизацией пластинок для образцов. Один из приваженных Дафидом мягких лотарков мыкался у входа в лабораторию. Клочки меха облепили до нелепости длинные конечности, точно лишайник. Тоннер посмотрел, как он переступает с ноги на ногу, рыская черными глазками.

– О, босс. – Соммерсон заметила его. – Как раз вовремя. Функциональный анализ выглядит интересно.

– Функциональный анализ запросто может быть неверным. Слишком часто дает ложноположительный результат, – рассеянно отозвался Тоннер. – Будь у мягких лотарков социальный груминг, они бы не выглядели такими нечесаными и побитыми молью, как по-твоему? Ну то есть, после груминга ты выглядишь ухоженным, верно? И какое эволюционное давление вынуждает к поеданию своих мертвецов? С учетом риска заражения, выгода должна быть очень существенной.

– Не понимаю, о чем вы, босс.

Тоннер большим пальцем и костяшкой указательного протер глаза:

– Да-да-да, извините. Обдумывал сказанное приятелем и…

Он помотал головой. Соммерсон подвинулась вправо, освобождая проход к сканеру. Помедлив, Тоннер прошел вглубь лаборатории. Светлокожий мужчина поднял глаза. Может быть, раньше он заправлял всеми финансами континента или еще чем-нибудь, пока это не утратило смысл. Не обращая на него внимания, Тоннер вытащил рабочую перчатку и стерильную пластинку. На обратном пути он оставил пластинку у сканера и натянул перчатку.

Мягкий лотарк заметил Тоннера, лишь когда тот протянул к нему руку. Даже сквозь перчатку мех казался сальным и жестким. Лотарк уперся крупной лапой ему в грудь и оттолкнул его, едва не сбив с ног. Затем угрожающе шагнул в сторону Тоннера.

– Потише, дружище, я не опасен, – произнес Тоннер, попятившись и поднимая руки: «Я безоружен». – Я Тоннер. Заведую этой лабораторией и другой, в главном помещении людской доли.

Лотарк замер, но не стал опускать лапу, как бы раздумывая, наносить удар или нет. Полуразум у него на шее издал несколько хлюпающих и щелкающих звуков, и лотарк немного расслабился. Когда он заговорил, полуразум холодно, невыразительно перевел: «Без физического взаимодействия».

– Мои извинения. – Тоннер отступил еще на шаг. – У людей прикосновения часто выражают дружеские чувства между равными.

Ответ мягкого лотарка определенно был намного длиннее перевода:

– Между людьми и мягкими лотарками – нет.

Тоннер, все с той же извиняющейся улыбкой, продолжал пятиться. Уверившись, что стражник не бросится на него и не изобьет до смерти, он вернулся к резонансному сканеру. Вскрыв рукой в перчатке пластинку для образцов, он аккуратно приложил к ней палец, сперва подушечкой, потом тыльной стороной, чтобы перенести на пластину всю подхваченную материю. Даже невооруженным глазом он видел маслянистые пятна с темными включениями. Что-то побудило его понюхать пластину. Мех мягкого лотарка пахнул содержимым ночного горшка.

Закрыв препарат, он запечатал крышку и вставил пластину в прибор. Простейший анализ не занимал много времени.

– Новая идея? – спросила Соммерсон.

– В общем-то, нет. Просто любопытствую, понимаете ли. – Тоннер стянул и выбросил перчатку в мусорную корзину. – Показывайте, над чем вы тут работаете.

12

Джессин шла вслепую. Мужчина снял с себя синюю куртку и жестом велел ей накрыть голову. Сначала она просто застегнула куртку и нахлобучила ее на себя, как большую шляпу, опиравшуюся в основном на плечи. Это его не устроило. Он подошел сзади и одной рукой приставил к ее спине нож, а другой обвязал рукава вокруг шеи. Мир сузился до голубоватого солнечного сияния, просачивавшегося сквозь ткань. И попахивал немытым телом – спасибо, что он не напялил на нее нижнюю рубашку.