Чтоб пролезть меж прутьев
И уйти?
И такой момент мы улучили.
Ну, а после, занятых игрой,
Нас нашли отцы и разлучили,
Не спросив, с немецкой детворой.
Ехали, насупившись, в машине,
строгостью отцов удивлены.
Мы не знали,
Что живем в Берлине,
В непрощенном
городе
войны.
…Запустили!
— Да что ты?
— Законно!
И в назначенный радиочас
Сотни тысяч проемов оконных
Напряглись миллионами глаз.
Город стих и погас, как бывало
Только в годы военных тревог.
Вдруг одна среди звезд замигала
И пошла,
и пошла
на восток.
Тишину словно взрыло шрапнелью.
И не в силах удерживать страсть,
Мужики во дворе загалдели,
Восхищенно ей вслед матерясь.
Был я с теми тогда, кто, рискуя
С предрассветных посыпаться крыш,
Все глаза проглядели, тоскуя,
Что за спутником
Не побежишь.
Я видел, как травы
Неслись вдоль кювета
Веселой оравой,
Почуявшей лето.
В степи нет трамваев
И нет светофоров:
Мотор, завывая,
Выказывал норов.
Промчался он шквалом.
Но травы взъероша,
Не напугал он
Дремавшую лошадь.
Ей грезилась вечность.
И лошадь не встала.
Какая беспечность!
Какая усталость!
И снова груз чернеет многотонный,
А впереди на свет летящий снег.
И двигатель выводит монотонно:
Усни, усни, усни же, человек.
Но вместо сна приходит упоенье
Усталостью, дорожной белизной.
И человек, что рядом на сиденье,
Своим молчаньем делится со мной.
И в этой доле видится доверье,
Уверенность и гордость, черт возьми,
За то, что мы работаем, как звери,
Но остаемся все-таки людьми.
На самых напряженных трассах века,
Где далеко не каждый сбавит ход,
Чтоб не проехать мимо человека,
