ловя губами яркую звезду.
И что-то на земле должно случиться
взамен сгоревшей
на небе звезды…
И женщина пусть в птицу превратится,
минуя день и час своей беды.
Совьет гнездо поодаль от жилища,
и вырастит любимого птенца.
Какая ночь!
Друг дружку души кличут,
не распознав родимого лица.
Мой красный
узенький трамвай —
кондукторша в углу —
гремит сквозь юность:
— Поспевай!
И я за ним бегу.
Бегу не год,
бегу не два,
бегу —
вдоль ленты лет…
Уже кондукторша седа,
вагон утратил цвет.
Теперь он светлый,
голубой
в иную даль спешит.
— Доволен ли
своей судьбой? —
кондукторша кричит.
Я ей в ответ
машу рукой —
не подыскать слова…
Стою один
перед рекой —
молчит река-Нева.
Не торопись проститься с летом
у Белокаменных столбов,
бредя тропинкою, кюветом,
с корзиной полною грибов —
холодных, чистых, маслянистых,
растущих ночью в тишине
в лесах калужских травянистых,
так близких и понятных мне.
Пускай они полны печали,
сухой осенней тишины.
И успокоенные дали
насквозь прозрачны и слышны.
И журавлиный крик протяжный
повиснет в сетке паутин…
В такое время очень важно
понять,
что ты ведь не один,
что к дому выведет дорога,
где, словно почесть за труды,
мать встретит прямо у порога
и примет ранние грибы.
Пишите письма матерям,
пишите все,
и без обмана.
Они их ждут,
проснувшись рано,
надоедая почтарям.
Их, получив,
читают вслух,
от посторонних взглядов прячут,
