и стаи птиц, большие стаи птиц,
как приложенье к сводкам о погоде.
И в небе неподвижны облака,
они застыли, словно на эмали.
Уходит безымянная река
из этой дали к новой дали.
И добрым мыслям нет еще границ,
душа все ждет неведомой удачи.
Лежат холмы, как слепки с древних лиц,
славянский профиль четко обозначив.
Воздух родины,
хрупкий и чистый,
на морозе
кристаллами стал,
и над рощей,
по-зимнему мглистой,
поднимаясь,
на солнце сверкал.
Я люблю,
дорогая Отчизна,
эти поздние
искры рябин,
хоть порою
судьба и капризна —
жизнь не мыслю
без этих равнин,
без убранства
заснеженной дали,
без назойливых
песен синиц,
без родимой
застиранной шали,
без открытых,
доверчивых лиц.
Вода густеет,
вымерзает,
Вот-вот добьет ее мороз.
У нас в России не бывает,
чтоб жизнь прожить без
слез.
У нас у каждого —
по горю,
и по беде,
и по звезде…
Дороги,
что лежат по полю,
так одинаковы везде.
Я нелегко по ним шагаю.
Я не предвижу их конца.
Но их начало твердо
знаю —
у материнского лица.
Деревня спит открыто и глубоко.
Горланят молодые петухи.
Встает заря над склонами востока.
Деревья предрассветные тихи.
И дума нарастает бесконечно,
и каждый миг тревогою объят,
спешит судьба
путем куда-то Млечным,
и на нее созвездия глядят.
Сорвусь —
сгорю за дальними стогами
у чьей-нибудь любови на виду,
и конь заржет и полетит кругами,
