Не для них ли
я молодость жгла
на дорожных ветрах,
глотала, не морщась,
бивачное лихо я
в тундре, в степи и в тайге и в горах…
Ты в памяти многое просто зарыл,
порою с тобой мне от этого скверно;
но то, что я жарко любила костры,
ты все-таки помнишь,
ты помнишь, наверно.
И если случится:
меня одарить
захочешь —
хотя бы ненадолго —
счастьем,
свези меня в край разливанной зари
на берег высокий,
и дров собери
да вылови рыбку нехитрою снастью.
А к ночи нодью я сама запалю
и сяду молчать у огня до рассвета…
И может быть,
снова тебя полюблю.
Хотя понимаю —
к чему тебе это?..
От Стрежевого и до Мегиона
над правым плоским берегом Оби
пылает высоко, раскрепощенно
огонь, подъятый из земных глубин.
Гигантские горят дневные свечи,
кренясь под опахалами ветров,
и в дымный шлейф окутывая плечи
доверчивых кудлатых облаков.
Дневные свечи,
возгордясь, не горбясь,
бросают блеклый свет по сторонам,
лишь в сумерках взовьются,
уподобясь
зловещим и неведомым цветам.
А по ночам встают сквозные зори,
таинственности пагубной полны,
и небеса колышутся, как море,
огнем все тех же свеч опалены.
Таинственностью веет от нависшей
распахнутости вздыбленной волны,
как бы за той багряно-бурой нишей
ни солнца, ни звезды и ни луны.
И вздрагивая,
ежится беспечность.
Ты, любопытство, пыл поограничь!
Перед тобой дорога в бесконечность, —
в ту самую,
которой не постичь.
Красиво это:
и свеча дневная,
вечерние бесплодные цветы,
ночные зори…
Только кто не знает,
чем дышут эти всплески красоты.
Чем дышут,
а вернее, — чего стоят!
Нет, вовсе не веду я счет рублям:
вернутся миллионы.
И с лихвою.
