…Год за годом о сыне родном
мать горюет — о нем об одном.
Говорит:
— Не проходит и дня,
тянет к черному камню меня.
Я тропу протоптала к нему.
А зачем — и сама не пойму…
Природа при свете заката
печатает снимки.
И вот —
окопы я вижу.
Солдата
у берега ладожских вод.
Усталый,
шинель нараспашку,
прилег отдохнуть он в траву.
И, словно ребенок,
ромашка
прижалась к его рукаву.
А дальше —
где нежно и плавно
село огибает река —
я вижу:
его Ярославна
задумалась.
Дума горька.
Сидит на крылечке сосновом.
Не ведая, долог ли путь, —
боится движеньем иль словом
надежду на встречу спугнуть.
Цветы весна поразвесила.
Веселый трамвай звенит.
…А в сердце моем невесело —
болит оно и болит…
Стуча по асфальту посохом,
привыкнув к своей судьбе,
проходит ослепший посуху,
как зрячие — по воде.
И руки, и плечи сильные —
работать бы в самый раз!..
А небо смеется, синее,
как цвет его бывших глаз.
Война постаралась.
Отняли
весь мир у него…
С тех лет
он словно бредет по отмели.
А берега — нет и нет.
Травы колкие эти взошли на слезах,
под слепой, однобокой луной.
Не гнездятся там птицы.
Предчувствуя страх,
пробегает зверье стороной.
Солнце силилось их приласкать —
и зашло,
бесполезною ласка была…
Дни сменились и годы.
Настало число —
та явилась, что слезы лила.
Осмотрелась игриво.
Давно не вдова —
потянулась, огладила грудь.
— И откуда, — сказала, — такая
трава?
Даже негде прилечь, отдохнуть.
