не думали тогда мы и не знали.
Пришли снега январские.
Они
сурово и кружились, и летели.
Шуршали,
будто мне сказать хотели:
— Ты извини нас, мальчик, извини…
Я извинял.
Смотрел, как воробей
весенней дожидается капели.
Еще искал я взглядом голубей.
Не находил.
Должно быть, всех поели.
В портфель чернилку сунув,
шел я в класс.
(С тех пор, как школу нашу разбомбили,
чтоб время не пропало даром,
нас
внизу, в бомбоубежище, учили.)
Соображалось трудно.
Голова
кружилась, и гудела, и болела,
и думала про холод, хлеб, дрова…
А про ученье —
думать не хотела.
Но если исторический вопрос
касался нашей Родины,
обычно
все забывалось:
хлеб,
дрова,
мороз…
Мы отвечали
только на «отлично».
Надо мною блокадное небо.
Ленинград.
Мне — одиннадцать лет.
Я гадаю над пайкою хлеба:
до конца ее съесть или нет?..
Дом соседний — кирпичная груда.
Скоро ночь.
Бомбы вновь запоют.
Не оставить? —
как жить завтра буду?..
Не доесть? —
вдруг сегодня убьют!
Взвод редел.
Не прорваться никак.
Нет патронов. Замолк пулемет.
Впереди — переправа и враг.
Сзади — вязкая тина болот.
Он сказал:
— Лучше смерть мне, чем плен! —
И услышал снаряд молодца.
Грязь — живому была до колен.
Мертвецу — поднялась до лица.
Поздней ночью волна унесла
тело мимо траншей и могил.
Донесла до родного села,
из которого он уходил.
Подходящий увидев мысок,
закопала в прибрежный песок.
В глубине черный камень нашла.
Положила над ним —
и ушла.
