на осинах щелкает кора:
вот они —
крещенские морозы,
вот они —
вселенские ветра!
Равные и небо, и равнина.
Разбрелись,
как мамонты, стога
Накалилась на ветру калина
и давно осыпалась
в снега.
Стынет в роще
иней ломко-синий,
льдистых веток слышен перезвяк.
Обожгло
морозами
осинник.
Просквозило
ветром
березняк.
То ли с поля горчат медуница и клевер,
то ли детство мое наплывает, как сон.
Никогда в огород
мы не лазили к бабушке Вере,
хоть он был жердняком
абы как обнесен.
Шел ей вроде тогда
сто второй или третий —
а сама она сбилась со счета давно! —
и ослабли глаза,
и старушке на свете
даже в ясные дни
все казалось темно.
С той поры и пошло:
лишь с куста краснотала
мокрой веткой в окно
постучит верба-хлест,
поразвяжет она узелки у чувала
и на печь — семена,
чтоб пошли они в рост.
И когда встанут дни посреди небосвода,
и три кожи сползет
на реке с ребятни,
запылают подсолнухи в пол-огорода —
и к старушке лицом повернутся они!
А она с батожком встанет около прясла
и подолгу стоит и глядит в огород.
…Тот, кто видит в подсолнухах
только постное масло —
нашу бабушку Веру
никогда не поймет!
В Кулунде —
где не каждой звезде
повезло отражаться в воде,
где веками пески
брали пашню в тиски,
а ветра вперехлест
пыль вздымали до звезд —
от Бурлы до Ключей
в небе коршун грустит,
тонко суслик свистит,
соль на солнце блестит,
под ногами хрустит.
Солона даже тень,
солон труженик-день:
