Джеймс Фрейзер – Человек, Бог и бессмертие. Размышления о развитии человечества (страница 41)

CIX. Театральные представления как магические ритуалы

В большом святилище богини в Зеле, судя по всему, миф о ней регулярно воплощался в жизнь; история ее любви и смерти ее божественного возлюбленного из года в год разыгрывалась в виде мистерии мужчинами и женщинами, которые в течение определенного времени жили и умирали в образе тех существ, которых они олицетворяли в своих театральных представлениях. Смысл этих священных представлений, скорее всего, заключался не в развлечении и не в наставлении праздной публики и уж тем более не в удовлетворении тщеславия актеров. Это были торжественные обряды, изображавшие подвиги божественных существ, поскольку человек воображал, что, подражая им, он может присвоить себе божественные способности и пользоваться ими во благо своих собратьев. Действия природы, по его мнению, осуществлялись мифическими персонажами, чрезвычайно похожими на него самого, и если бы он только мог полностью уподобиться им, то смог бы овладеть всеми их силами. Таков, вероятно, первоначальный мотив большинства религиозных драм и мистерий у древних народов. Драмы и мистерии исполняются не для того, чтобы проиллюстрировать доктрины того или иного вероучения, и уж тем более не для того, чтобы развлечь зрителей, а для того, чтобы вызвать к жизни те природные явления, которые актеры представляют в мифическом обличье. Одним словом, это магические церемонии, и способ их действия – подражание, мимикрия, тайное действие. Вероятно, будет верным предположить, что многие мифы имеют свои истоки в магии. Мифы описывают в образной форме те события, которые в магии являлись результатами обрядов или ритуалов. Но обряды исчезают из памяти народов быстрее, чем мифы. Таким образом, мы можем отыскать отголоски ритуалов в известных нам мифах. Если, образно выражаясь, мифы есть тени человеческих действий, запечатленные в облаках, то мы видим эти тени и можем по ним составить какое-то представление о самих действиях, хотя самих людей уже давно не видно.

Принцип мимикрии столь глубоко заложен в человеческой природе и оказал столь далеко идущее влияние на развитие религии и искусства, что будет нелишним, даже ценой небольшого отступления, проиллюстрировать на примерах то, как древний человек пытался пользоваться им в форме религиозных или магических представлений для удовлетворения своих потребностей. Ведь вполне вероятно, что танцы и церемонии, игравшие большую роль в общественной жизни первобытных людей во многих регионах мира, в первую очередь преследовали практические цели, а не просто будоражили чувства зрителей и позволяли им скоротать часы досуга. Актеры стремились привлечь благословение богов, подражая неким могущественным сверхчеловеческим существам и совершая в их образах чудеса, которые в качестве простых людей они, по их собственному признанию, были бы бессильны совершить. В сущности, целью этих представлений, ранних предвестников трагедии и комедии цивилизованных народов, было обретение сверхчеловеческих сил, чтобы затем использовать их на благо общества.

CX. Древние Сатурналии

Существуют свидетельства, что праздники вроде Сатурналий, характеризующиеся инверсией социальных рангов и принесением в жертву человека в образе бога, в свое время проводились по всему древнему миру от Рима до Вавилона. Подобные праздники, по-видимому, относятся к раннему периоду истории земледелия, когда люди жили небольшими общинами, во главе которых стояла священная фигура царя, чьей главной обязанностью было следить за правильным чередованием времен года, плодородием земель и плодовитостью скота и женщин. С фигурой царя была связана его жена или другая женщина, с которой он совершал некоторые необходимые обряды и которая, таким образом, разделяла с ним его божественную природу. Первоначально срок правления царя ограничивался одним годом, по истечении которого его убивали, но со временем ему удавалось силой или хитростью продлить свое правление, а иногда и найти себе замену: того, кто после недолгого и скорее номинального пребывания на престоле умерщвлялся вместо него самого. Вначале заменой для царя был, вероятно, его сын, но затем это правило перестало действовать, а еще позже смягчение нравов в обществе потребовало, чтобы жертвой становился осужденный преступник. На этом этапе неудивительно, что изначальный замысел затмился и простые люди не могли разглядеть бога в преступнике. Однако оскудение облика божества на этом не заканчивается: даже преступник становится слишком хорошим, чтобы олицетворять бога на виселице или на костре, и тогда ничего не остается, как сделать из него убогое или гротескное чучело и повесить, сжечь или иным способом уничтожить бога в лице подобного его представителя. К этому моменту первоначальный замысел церемонии может быть столь бесповоротно забыт, что чучело принимают за некое историческое лицо, которое при жизни заслужило ненависть и презрение своих собратьев и память о котором с тех пор сохраняется путем ежегодного уничтожения его чучела. Фигуры Амана, карнавальные чучела, куклы Зимы или Смерти, которые ежегодно уничтожаются весной иудеями, жителями католических стран и Центральной Европы соответственно, являются, по-видимому, прямыми потомками тех воплощений сил природы, от жизненных циклов которых зависело благополучие человека. При этом из всех фигур только чучело Зимы или Смерти сохранило четкие следы своего первоначального назначения. В остальных случаях древнее значение магического обряда, призванного направлять ход природы, почти полностью затушевано густым налетом легенд и мифов. Причина такого различия заключается в том, что если обычай уничтожения чучела Зимы или Смерти передавался в сельской местности крестьянами с незапамятных времен от поколения к поколению, то праздники Пурим и Карнавал, как и их вавилонские и италийские прототипы – Сакея и Сатурналии, веками праздновались в городах, где изначальный замысел неизбежно подтачивался измышлениями жрецов и государственных мужей, которые неизбежно заражают большие города, но оставляют нетронутыми чистые родники мифологического сознания в деревне.

CXI. Песчаные замки

Вся суть древней мифологии столь далека от современного образа мышления, а относящиеся к ней свидетельства в большинстве своем столь фрагментарны, неясны и противоречивы, что, пытаясь собрать их воедино и интерпретировать, мы вряд ли можем надеяться прийти к выводам, которые полностью удовлетворят нас. Впрочем, судьба научных теорий – подобно детским песчаным замкам быть смытыми временем, и нам не стоит быть столь самонадеянными, чтобы ожидать или желать для себя освобождения от этого общего жребия. Стоит относиться к теориям легче и использовать их главным образом как удобное средство упорядочивания фактов. Мы полагаем, что, хотя одна научная теория обязательно заменит другую, факты имеют ценность вне времени. Если фиксировать факты подобно древним летописям, эта книга может сохранить свою ценность, даже когда сами теории окончательно устареют.

CXII. Сизифов труд

Чем дольше мы занимаемся задачами мифологии, тем больше возникает сомнений в возможности их решения. Посвящая годы поискам решения подобных задач, мы подобны Сизифу, вечно катящему свой камень в гору, чтобы затем в очередной раз увидеть, как этот же камень летит вниз. Или же мы подобны дочерям Даная, обреченным вечно наливать воду в дырявые кувшины. Если нас обвинят в том, что мы тратим жизнь на стремление узнать то, что никогда не будет известно, а если и будет, неизвестно, кому от этого польза, то что сказать в свое оправдание? Боюсь, аргументов крайне мало. Подобного рода занятия едва ли можно обосновать за счет разума. Мы не знаем, что, но что-то однозначно побуждает нас атаковать нашего главного врага – невежество, где бы мы его ни встречали. И если мы потерпим в этой жестокой борьбе неудачу, то поражение наше не будет бесславным, хотя сама борьба может оказаться бесполезной.

CXIII. Возвышение богов, упадок магии

Представление о богах как о сверхчеловеческих существах, наделенных силами, которых человек не имеет, на протяжении истории имело определенное развитие. У первобытных народов сверхъестественные сущности не рассматриваются как значительно превосходящие человека по способностям, поскольку человек мог запугать или принудить их к исполнению своих желаний. На этой стадии развития мысли мир рассматривается как великая демократия; предполагается, что все существа в нем, как реальные, так и сверхъестественные, находятся в условиях некоторого равенства. Но с ростом знаний человек все яснее сознает необъятность природы и свою ничтожность и бессилие перед ней. Признание собственной беспомощности перед лицом природы не влечет за собой, однако, соответствующей веры в бессилие тех сверхъестественных существ, которыми его воображение населяет Вселенную. Напротив, оно только усиливает веру в их могущество. Ведь представление о мире как о системе безличных сил, действующих по фиксированным и неизменным законам, еще не затмило его. Зародыш этой идеи у человека, уже, разумеется, есть, и он уже действует в соответствии с этой логикой не только в магическом искусстве, но и в повседневной жизни. Но эта идея только витает в воздухе, и пока человек представляет мир, в котором живет, как проявление сознательной воли той или сущности, а также своей собственной деятельности. Если же он считает себя таким хрупким и ничтожным, то какими огромными и могущественными должны казаться ему существа, управляющие механизмами природы! Таким образом, по мере того как постепенно исчезает его прежнее чувство равенства с богами, он одновременно отказывается от надежды направлять ход природы своими силами, то есть с помощью магии, и все больше и больше обращается к богам как к единственным обладателям тех сверхъестественных сил, на которые он когда-то претендовал. Поэтому с развитием знаний ведущее место в религиозном ритуале занимают молитва и жертвоприношение, а магия, которая когда-то была с ними на равных, постепенно отходит на второй план и опускается до уровня темного ремесла. Теперь она рассматривается как посягательство, одновременно тщеславное и нечестивое, на владения богов, что встречает сопротивление жрецов, чья репутация и влияние утрачиваются. Поэтому, когда в более поздний период появляется различие между религией и суеверием, мы видим, что жертвоприношения и молитвы – отличительные черты благочестивой и просвещенной части общества, а магия – прибежище суеверных и невежественных слоев. В дальнейшем представление о силах природы как о личностных субъектах уступает место признанию естественного закона, магия, основанная на идее непреложной и неизменной последовательности причин и следствий, не зависящих от воли того или иного существа или личной воли самого человека, вновь выходит на сцену и подготавливает путь для науки. Алхимия ведет к химии.