Джеймс Фрейзер – Человек, Бог и бессмертие. Размышления о развитии человечества (страница 43)
Легко предположить, что аббат был попросту нездоров, страдал от галлюцинаций и т. д. Возможно, так оно и было, но такой образ мыслей, как у него, слишком распространен во всем мире, и до такой степени, что мы едва ли могли бы списать состояние аббата исключительно на те или иные психические отклонения. В Средние века, когда общий уровень знаний не был высоким, представления, подобные представлениям Рихальма, нередко разделяли даже многие образованные люди, которые, однако, не оставили потомкам заметок, подобных тем, что оставил Рихальм. В настоящее время благодаря прогрессу и распространению знаний трудно найти здравомыслящего человека, придерживающегося мнения аббата о демонах; но в отдаленных частях Европы вероучения Порфирия и Рихальма до сих пор, с небольшими изменениями, сохраняются среди людей.
CXVIII. Колокола первосвященника
В Священническом кодексе предписывается, что одежда священника должна быть целиком фиолетовой, а полы должны быть украшены гранатами, выполненными из фиолетовой, пурпурной и червленой ткани, с золотым колокольчиком между каждой парой гранатов. В эту великолепную одежду священник должен облачаться при служении в святилище, а золотые колокольчики должны были звенеть и при входе в святилище, и при выходе из него, иначе его ждала смерть.
Почему священник в фиолетовом одеянии и с парами гранатов у ног должен был опасаться смерти, если не было слышно звона золотых колокольчиков, как при входе, так и при выходе из святилища? Наиболее вероятным представляется ответ, что звон колокольчиков отгонял завистливых и злых духов, которые таились у дверей святилища, готовые наброситься на богато одетого священника и похитить его, когда он переступал порог, исполняя свой священный долг. По крайней мере, эта точка зрения, нашедшая поддержку у некоторых современных ученых, подкрепляется аналогией, поскольку со времен Античности и до наших дней распространено мнение, что демоны и призраки могут быть обращены в бегство звуком металла, будь то музыкальное звяканье маленьких колокольчиков, глубокомысленный звон больших колоколов, пронзительный звон тарелок, рокот гонгов или просто звон и лязг пластин из бронзы или железа, ударяемых молотками или палками либо друг о друга. Поэтому при обрядах экзорцизма часто бывает принято, чтобы священник либо звонил в колокольчик, который он держит в руке, либо надевал на какую-нибудь часть своего тела целую гроздь колокольчиков, которые звенели бы при каждом его движении…
Этих примеров достаточно, чтобы показать, насколько широко было распространено использование колоколов в магических и религиозных обрядах и насколько всеобщим было убеждение, что их звон способен изгонять демонов. Как следует из нескольких приведенных примеров, иногда предполагалось, что звук колоколов не столько отгоняет злых духов, сколько привлекает внимание добрых духов-покровителей, но в целом притягательная сила этих музыкальных инструментов в древнем ритуале гораздо менее заметна, чем отталкивающая. Использование колоколов для привлечения, а не для отталкивания, возможно, соответствует той более развитой стадии религиозного сознания, когда страх перед злом перевешивается доверием к добру, когда желание благочестивых сердец состоит не столько в том, чтобы убежать от дьявола, сколько в том, чтобы приблизиться к Богу. В той или иной мере известные нам обычаи и верования могут служить иллюстрацией и, возможно, объяснением еврейского обычая, с которого мы начали, вне зависимости от того, отражает ли нападение демонов священник в фиолетовом одеянии или привлекает внимание божества звоном золотых колокольчиков.
CXIX. Звон церковных колоколов[101]
В знаменитом отрывке «Чистилища» Данте упоминает погребальный и вечерний колокольные звоны. Их слышат морские путешественники, будто звоны возвещают о завершении дня или о закате солнца, опускающегося за багровый горизонт. Не менее известна имитация Байроном этого отрывка:
И эту же мысль не менее красиво выразил британский поэт Грей в образе последнего колокола перед комендантским часом, звучащего вечером среди великолепных тисов и вязов английского церковного двора:
Колокол поздний кончину отошедшего дня возвещает[103].
Действительно, в звуке церковных колоколов, раздающемся в такое время и в таком месте, есть что-то особенно торжественное и трогательное; он обрушивается на человека, по выражению Фруда, как эхо исчезнувшего мира. Это чувство хорошо выразил американский поэт Фрэнсис Брет Гарт, когда услышал или, скорее, вообразил, что услышал вечерний звон на месте давно заброшенной испанской миссии в Долорес в Калифорнии:
Сходное ощущение возможности колокольного звона трогать сердце и настраивать ум на торжественные мысли передано в одном из характерных отрывков Ренана, где суровые убеждения религиозного скептика сглаживаются тонким восприятием художника. Протестуя против сухого рационализма немецкого теолога Фейербаха, он восклицает: «Если бы Господь позволил господину Фейербаху погрузиться в источники жизни, более богатые, чем источники его исключительного и надменного германизма! Ах! Если бы, сидя на развалинах Палатина или Коэлиевой горы, он услышал звон вечных колоколов, затихающих и умирающих над пустынными холмами, где когда-то был Рим; если бы с уединенного берега Лидо он услышал звон курантов Сан-Марко, истекающий через лагуны; если бы он увидел Ассизи с его мистическими чудесами, с его базиликой, вдохновился легендарными фресками Чимабуэ и Джотто; если бы он всмотрелся в сладкую даль Перуджино или в Сан-Доменико в Сиене, увидел Экстаз святой Екатерины… – нет, Фейербах не стал бы с таким презрением относиться к поэзии и не кричал бы, как будто отгоняя от себя призрак Искариота!»
Подобные свидетельства эмоционального воздействия церковных колоколов на слушателя не чужды народному фольклору; мы не сможем осознать идеи народа, если не примем во внимание ту окраску, которую они принимают в восприятии, и уж тем более мы не сможем разделить мысли и чувства народа в сфере религии. Между представлениями разума, ощущениями тела и чувствами сердца нет непреодолимых барьеров; они склонны таять и сливаться друг с другом под воздействием чувственных волн, и мало что способно вызвать эти волны, кроме музыки. Изучение эмоциональной основы фольклора практически не предпринималось, исследователи ограничивались исключительно логическими и рациональными или, как некоторые выражаются, иррациональными элементами. Но, несомненно, в будущем можно ожидать больших открытий в изучении влияния абстрактных ощущений на формирование общественных институций человечества.
CXX. Религия и музыка
В наши дни один великий религиозный писатель, сам глубоко восприимчивый к чарам музыки, пришел к выводу, что музыкальные ноты, при их возможностях воспламенять кровь и растапливать сердце, не могут быть просто звуками и только лишь звуками. Нет, ноты пришли к нам из какой-то высшей сферы, они – порождение вечной гармонии, голос ангелов, «магнификат» святых. Именно за счет музыки грубые фантазии примитивного человека преображаются, а его слабый шепот преображается и отдается раскатистым эхом в музыкальной прозе Джона Генри Ньюмена. Действительно, влияние музыки на развитие религии – тема, которая заслуживает тщательного изучения. Мы не можем сомневаться в том, что это самое сокровенное и трогательное из всех искусств сделало для выражения религиозных чувств многое, тем самым изменив саму структуру веры, которую на первый взгляд оно только и обслуживает. Музыкант сыграл свою роль в становлении религии наравне с пророком и мыслителем. Каждому вероисповеданию соответствует своя музыка, и различие между вероучениями можно в некоторых случаях выразить в нотной записи. Например, интервал, отделяющий буйное веселье Кибелы от величественного ритуала католической церкви, измеряется пропастью, отделяющей диссонирующий звон кимвалов и бубнов от торжественных гармоний Палестрины и Генделя. В разной музыке разный дух.
CXXI. Природа религии
Наверное, нет в мире другого вопроса, по которому мнения расходились бы столь сильно, как по вопросу о природе религии. Даже сформулировать само определение религии, которое удовлетворило бы всех, очевидно, невозможно. Все, что может сделать автор, – это, во‑первых, четко сформулировать, что он понимает под религией, а затем последовательно использовать эту формулировку на протяжении всей своей работы. Итак, под религией на этих страницах понимается умилостивление или примирение с высшими по отношению к человеку силами, которые, как считается, направляют и контролируют ход природы и человеческой жизни. В подобном контексте религия состоит из двух элементов – теоретического и практического. Под теоретическим мы понимаем саму веру в высшие силы, управляющие человеком, под практическим – попытки умилостивить эти силы или угодить им. Вера, безусловно, занимает в этой системе первое место, поскольку мы должны прежде всего верить в существование некоего божественного существа, прежде чем пытаться угодить ему. Однако если вера не заставляет человека предпринимать подобные попытки, то это не религия, а всего лишь богословие; вспомним слова апостола Иакова: «Вера без дел мертва». Иными словами, человек не является по-настоящему религиозным, если он не строит собственную модель поведения по отношению к окружающим на основе страха перед Богом или любви к Нему. С другой стороны, простое исполнение правил и догматов, лишенное истинной веры, также не является религией. Так, для примера, два человека могут вести себя совершенно одинаково, но один из них является абсолютно религиозным, а другой нет. Если один действует из любви или страха перед Богом – он религиозен; если другой действует из любви или страха перед человеком – он находится в уже строгих рамках человеческой морали, в зависимости от того, соответствует ли его поведение общему благу или нет. Таким образом, вера и практика, или, говоря богословским языком, вера и мирская жизнь, имеют одинаковое значение для религии, которая не может существовать без них. Однако необязательно, чтобы религиозная практика имела форму ритуала, то есть она необязательно должна заключаться в принесении жертв, чтении молитв и других обрядах. Цель – угодить божеству, и если это божество приветствует милосердие больше, чем кровавые жертвы, песнопения и воскурения благовоний, то его последователи будут угождать ему не тем, что будут преклонять перед ним колени, воспевать его имя или наполнять его храмы дорогими дарами. Угождать божеству они будут как раз милосердием и любовью по отношению к другим людям, ибо в этом они будут подражать, насколько это позволяет их немощь, совершенству божественной природы. Именно эту этическую сторону религии не уставали пропагандировать еврейские пророки, вдохновленные идеалом Божьей благости. Так, Михей говорит: «О, человек! сказано тебе, что – добро и чего требует от тебя Господь: действовать справедливо, любить дела милосердия и смиренномудренно ходить пред Богом твоим». И в более позднее время энергия, с которой христианство покорило мир, во многом исходила из того же представления о нравственной природе Бога и возложенной на человека обязанности соответствовать ей. Святой Иаков говорит, что чистое и непорочное благочестие перед Богом, нашим Отцом, заключается в том, чтобы помогать сиротам и вдовам в их нуждах и хранить себя в чистоте от этого мира.