Джеймс Фрейзер – Человек, Бог и бессмертие. Размышления о развитии человечества (страница 40)

Интерпретация, которую по стопам В. Маннхардта мы попытались дать этим церемониям, не в последнюю очередь подтверждается одним из последних открытий. Оказывается, аборигены Центральной Австралии регулярно практикуют магические обряды с целью пробуждения дремлющей энергии природы перед наступлением австралийской весны. И как вера австралийского дикаря в действенность своих магических обрядов подтверждается тем, что за их исполнением неизменно рано или поздно следует тот рост растительной и животной жизни, который они призваны вызвать, так, надо полагать, было и у европейцев в прежние времена. Свежая зелень лесов, весенние цветы, распускающиеся на мшистых берегах, ласточки, прилетающие с юга, и солнце, с каждым днем поднимающееся все выше на небосводе, – все это воспринималось первыми людьми как множество видимых признаков того, что их заклинания действительно эффективны, и вселяло в них уверенность, в мире, который они изменяют в соответствии со своими желаниями, все идет хорошо. Лишь осенью, когда лето постепенно угасало, их уверенность вновь колебали сомнения и опасения, вызванные видимыми признаками упадка, которые свидетельствовали, насколько тщетны были все их попытки навсегда отсрочить наступление зимы и угасания жизни.

CVI. Беспорядочная стрельба[99]

Магические обряды можно сравнить с беспорядочными выстрелами в темноте, некоторые из которых случайно попадают в цель. В первом случае, если артиллерист научится отличать попадания от промахов, он станет стрелять точнее в нужном направлении и добьется цели. Во втором, если он не сможет отличить попадания от промахов, то продолжит вести беспорядочный огонь без надежды на желаемый результат. Ученый – это артиллерист первого типа, колдун – второго. В этом одно из различий между магией и наукой, между дикостью и цивилизацией.

CVII. Магические ритуалы селян[100]

Многие обряды, которые до сих пор интерпретировались как обряды почитания скота, в основе своей, если не всегда, были не чем иным, как рядом мер предосторожности, основанных на теории симпатической магии, для защиты стада от опасностей, которые могут угрожать ему в результате беспорядочного использования его молока всеми вокруг: чистыми и нечистыми, друзьями и недругами. Дикарь, верящий в то, что он сам может быть уязвлен недоброжелателями, естественно, применяет те же соображения по отношению к к своему скоту и предпринимает для его защиты те же меры, что и для себя. Если эта точка зрения верна, то суеверные ограничения, налагаемые кочевыми народами на употребление молока, аналогичны суеверным мерам предосторожности, таким как избавление от собственных остриженных волос, обрезанных ногтей и прочих отходов жизнедеятельности. По своей сути они носят не религиозный, а магический характер. Однако со временем такие табу вполне могут получить религиозное толкование и перерасти в настоящее поклонение скоту. Ведь если логическая грань между магией и религией остра как лезвие, то в историческом плане такой резкой и явной линии раздела между ними не существует. С характерной для первобытного мышления неопределенностью они постоянно сливаются друг с другом, как два потока, голубой и желтый, которые сливаются в единую реку, не являющуюся ни полностью желтой, ни полностью голубой. Однако смешение магии и религии не в большей степени освобождает мыслителя, изучающего развитие человеческой мысли, от необходимости расчленять это сочетание на составные части, чем встречаемость большинства химических элементов в определенной комбинации освобождает химика-аналитика от необходимости разделять и различать их. Разум имеет свою химию, так же как и тело. Его элементы могут быть более сложными, но даже здесь настоящий ученый уловит и отметит различия, которые могут ускользнуть от менее подготовленного взгляда.

CVIII. Религиозное или магическое происхождение театра

Театрализованные действия первобытных народов часто представляют собой религиозные или, возможно, еще чаще магические церемонии, а песни или тексты, заклинания или заговоры, сопровождающие их, хотя цивилизованный человек, привыкший воспринимать представление всего лишь как приятное времяпрепровождение или, в лучшем случае, средство нравоучения, не замечает его истинного характера. Если проследить историю возникновения драмы у цивилизованных народов, можно обнаружить, что в ее основе лежат магические или религиозные представления, подобные тем, которые до сих пор вдохновляют танцы некоторых аборигенов. Безусловно, афиняне в период расцвета своей цивилизации не забывали религиозного значения драматических представлений, поскольку напрямую связывали их с поклонением богу вина Дионису и разрешали устраивать их только во время его праздников. В Индии драма также, по-видимому, возникла на основе религиозных танцев или пантомим, в которых актеры играли роли народных богов и героев. Поэтому, по крайней мере, правомерна гипотеза о том, что в Вавилоне преступник, переодевшийся царем и в этом образе умерщвленный на вакхическом празднике Сакеи, был лишь одним из труппы актеров, игравших в драматической постановке, содержание которой дошло до нас благодаря Книге Эсфирь.

С осознанием того, что боги и богини, герои и героини древних мифов были представлены в реальности живыми мужчинами и женщинами, носившими имена и выполнявшими роли мифических сущностей, становится возможным предложить условия мира двум соперничающим школам мифологов, которые на протяжении веков вели ожесточенную войну друг с другом. С одной стороны, утверждалось, что мифические существа – это не что иное, как одушевленные природные объекты и естественные процессы; с другой стороны, утверждалось, что подобные существа не что иное, как в прошлом выдающиеся люди, которые при жизни по тем или иным причинам произвели впечатление на своих собратьев и чьи деяния были искажены или преувеличены традицией. Эти две точки зрения, как теперь легко убедиться, не являются столь уж взаимоисключающими, как раньше представлялось их сторонникам. Персонажи, которых мы встречаем в мифах, могли быть реальными людьми, так утверждают эвгемеристы, и в то же время они могли быть олицетворениями природных объектов или процессов, так утверждают противники эвгемеризма. Доктрина воплощения – это недостающее звено, которое было необходимо для объединения двух, казалось бы, несовместимых теорий. Если силы природы представить олицетворенными в божестве, а последнее может воплотиться в мужчине или женщине, то очевидно, что воплотившееся божество одновременно является и реальным человеком, и олицетворением природы. Так, например, Семирамида могла быть великой семитской богиней любви Иштар или Астартой, и в то же время можно предположить, что она воплотилась в женщине или даже в ряде реальных женщин, неважно – цариц или блудниц, память о которых сохранилась в древней истории. Сатурн был богом земледелия, и его представляла череда или династия священных царей, чья пышная, но короткая жизнь, возможно, способствовала созданию легенды о золотом веке. Чем длиннее ряд таких человеческих божеств, тем, очевидно, выше вероятность сохранения их мифа или легенды; кроме того, если божество одного типа было представлено под одним и тем же именем или без него на территории одной страны несколькими династиями обожествленных правителей, очевидно, что рассказы о нем будут иметь тенденцию сохраняться и уходить в народ.

Вывод, который мы сделали в отношении легенды о Семирамиде и ее любовниках, вероятно, относится ко всем аналогичным сказаниям, бытовавшим в древности на Востоке; можно предположить, что он применим к мифам об Афродите и Адонисе в Сирии, о Кибеле и Аттисе во Фригии, об Исиде и Осирисе в Египте. Если бы мы могли отыскать истоки подобных историй, то обнаружили бы, что в каждом случае человеческая пара из года в год исполняла роли любящей богини и умирающего бога. Мы знаем, что вплоть до периода существования римской цивилизации Аттис олицетворялся жрецами, носившими его имя; и если в течение того периода, о котором мы знаем, мертвый Аттис и мертвый Адонис были представлены исключительно идолами, то можно предположить, что так было не всегда и что в обоих случаях мертвый бог когда-то был представлен мертвым человеком. Кроме того, разрешение, данное мужчине, игравшему умирающего бога в Сакее, убедительно говорит в пользу гипотезы о том, что перед публичной смертью воплощенному божеству во всех случаях разрешалось, а точнее, от него требовалось насладиться объятиями женщины, игравшей роль богини любви. Причину подобного принудительного союза понять нетрудно. Если первобытный человек верит, что рост урожая может быть стимулирован соитием обычных мужчин и женщин, то каких даров он ожидает от соития пары, которую его фантазия наделяет всеми достоинствами и силами божеств плодородия?

Таким образом, теория Моверса о том, что в Сакее человеческая жертва, так называемый зоган, представляла собой бога в паре с женщиной, олицетворявшей богиню, оказывается, покоится на более глубоких основаниях, чем предполагал этот выдающийся ученый. Он считал, что божественная пара, фигурировавшая в церемонии в качестве лиц, замещающих божества, – это Семирамида и Сандан или Сарданапал. Сегодня уже очевидно, что в отношении богини он был в основном прав, а вот в отношении бога нам еще предстоит разобраться. Не вызывает сомнений, что имя Сарданапала – это лишь греческий способ обозначения Ашшурбанапала, величайшего и одного из последних правителей Ассирии. Открывшиеся в последние годы сведения об историческом монархе слабо подтверждают легенды, связанные с его именем в классической традиции. Они доказывают, что он был далеко не таким безумным, каким казался грекам более позднего времени, а скорее воинственным и просвещенным монархом, который огнем и мечом способствовал развитию науки и литературы в родной Ассирии. И хотя реальная личность Ашшурбанапала известна не хуже Александра Македонского или Карла Великого, неудивительно, что мифы, словно тучи, сгустились вокруг его великой фигуры, которая символизирует яркий закат царства. В легендах о Сарданапале наиболее явно выделяются два момента: его экстравагантная развратность и насильственная смерть в пламени большого костра, на котором он сжег себя и своих наложниц, чтобы они не попали в руки врагов. Рассказывают, что царь с раскрашенным лицом в женских нарядах проводил дни в гареме, прял пурпурную шерсть с наложницами и предавался чувственным наслаждениям, а в эпитафии, высеченной на его могиле, записал, что все дни своей жизни он ел, пил и забавлялся, помня, что жизнь коротка и полна бед, что судьба неопределенна и что другие скоро будут наслаждаться тем, что он должен оставить после себя. Все это слабо коррелирует с портретом реального Ашшурбанапала. Совершив множество завоеваний как блестящий полководец, ассирийский правитель умер в преклонном возрасте, на пике человеческих амбиций, приобретя во всем мире военную славу, а в родной стране восхищение подданных. Но если традиционные характеристики Сарданапала слабо гармонируют с тем, что мы знаем о реальном монархе с таким именем, то они достаточно хорошо согласуются со всем, что мы знаем или можем предположить о двойниках царей, которых приносили в жертвы. Последние проживали короткую жизнь и веселились во время празднеств Сакеи, восточного аналога Сатурналий. Едва ли стоит сомневаться, что в большинстве своем люди, которые через несколько дней должны были умереть, стремились заглушить страх, погружаясь во все мимолетные радости, которые могли найти под солнцем. Когда же краткие удовольствия и предсмертные страдания заканчивались, а их кости или прах смешивались с пылью, что может быть естественнее, чем высечь на их могилах – тех курганах, в которых люди не без основания видели могилы любовников Семирамиды, – строки, подобные тем, что традиция вложила в уста великого ассирийского царя, чтобы напомнить случайному прохожему о краткости и суетности жизни?