Джеймс Фелан – Одиночка (страница 79)

Другие пациенты спали, а может, просто казались спящими. Я не знал, насколько серьезно они ранены, но у одного была нога в гипсе. Пришла медсестра, помогла мне переодеться в чистые вещи. Наверное, их подобрала Пейдж, пока я спал: чёрные джинсы, чёрная футболка, носки и подштанники такого же цвета, кожаная куртка на молнии и ботинки — тоже чёрные. Одежда была вся новая, с этикетками: подарок от города, который ничего не жалел для тех, кто остался жив.

Пейдж принесла горячий чай; медсестра осмотрела мою раненую ладонь и измерила температуру. Рука болела чуть меньше, но все равно напоминала распухший кусок мяса. Носить перчатки, пока рана не заживет, Том запретил, хотя мог бы и не напоминать: натянуть перчатку на ставшую вдвое больше обычного кисть все равно не получится. Я проглотил очередную порцию таблеток. Оставаться в лазарете больше не было смысла.

— Пойдём ко всем? — предложила Пейдж.

— Давай, — согласился я. Когда мы шли по коридору, я сказал: — Извини, что сбежал утром: в смысле, не попрощавшись.

— Ничего. Я так и подумала, что ты ушёл с ребятами, и обрадовалась: отцу нужно было остаться одному на какое-то время. Где вы были?

— Хотели проверить кое-что насчёт выхода из города. А потом началась буря. Боб ещё не вернулся…

— Да, я знаю, — сказала она, взяв меня за здоровую руку. — С ним все будет хорошо.

Я кивнул.

— Тебе идёт такой цвет.

— Спасибо. Мне показалось, ты предпочитаешь брюнеток.

Разве? Я и сам этого не знал. Поэтому просто пожал плечами.

В маленькой часовне Даниэль вёл молитву. Одри сидела в первом ряду. Глаза у неё были закрыты, а губы двигались — она говорила с Богом. Даниэль произнес: «Ибо Господь — судия наш». Паства закивала и заулыбалась в знак того, что все поняли слова проповедника, а вот мне ничего не было ясно. Я понимал только, как и за что они любят Даниэля: уже одно его присутствие успокаивало. И хотя даже я рядом с ним чувствовал себя увереннее, по-настоящему я полагался только на свои силы, никогда не перекладывая груз ответственности за свои поступки на других, каким бы тяжелым он ни был.

В столовой перед Томом тоже собралась группа людей. Сразу же стало ясно, что два лагеря никуда не исчезли: одни по-прежнему следовали за проповедником, другие по-прежнему прислушивались к мнению хирурга. Хотелось верить, что скоро это разделение исчезнет.

Пейдж взяла меня за руку и повела на террасу: даже крыша не защищала от снега с ветром, пурга и не думала успокаиваться.

— Снежный конец света какой-то, — сказал я, думая о Бобе: спрятался он где-нибудь или все ещё на улице?

На террасе собрались подростки: на пластиковых креслах, завернувшись в одеяла и с чипсами-крекерами на коленях, они, как в кино, наблюдали за разбушевавшейся природой, за засыпанной снегом пустой дорогой. Они ни капли не напоминали моих друзей: Анну, Мини и Дейва; Рейчел и Фелисити, оставшихся в зоопарке. Мне они показались странными, вернее, немного помешанными: когда мы появились, они как раз сошлись на том, что наступает Судный День.

— Заражённые — исчадия Ада. Это кара Божия.

И такие слова произносил четырнадцатилетний пацан! Наверное, причина состояла в том, что они отсиживались здесь безо всяких проблем, понятия не имея, как обстоят дела за стенами их «крепости». Кто знает, что бы мне взбрело в голову, останься я в Рокфеллеровском небоскребе? Да и лет им было меньше, чем мне. В четырнадцать я считал, что знаю ответы на все вопросы, а сейчас от былой уверенности не осталось и половины. Ого! А что же со мной будет в двадцать лет? А в тридцать?

— Причём тут исчадия ада? — вмешалась Пейдж. — Им просто не повезло. До болезни они были нашими соседями, родственниками, друзьями…

— Мы же видели, как они убивают!

— Многим из тех, кто сейчас с нами, тоже пришлось убивать, но мы же бросаем в их адрес подобные обвинения, — сказал Даниэль, подходя к нам. Интересно, он думал обо мне, произнося эти слова?

Проповедник успел разбинтовать голову: лицо оказалось в лучшем состоянии, чем я ожидал. Под глазами синяки, губа разбита, на щеке почти черный кровоподтек, ну и вата в сломанном носу. Безусловно, видок у Даниэля был тот ещё, но за последние пару недель мне попадались гораздо более искалеченные люди. Я смотрел на него и с ужасом думал, чем все могло кончиться.

Даниэль взял кресло, подтащил к подросткам, сел и заговорил:

— Никому не дано в полной мере постичь природу Человека, равно как сострадания, любви и ненависти, перед которыми мы не в силах устоять. Не нужно спешить, друзья мои, пусть все идёт своим чередом, живите как должно, относитесь к тем, кому повезло меньше, как к вашим братьям и сестрам, ведь таковыми они и являются. Все мы — одна семья в эти нелегкие времена.

Мы с Пейдж гуляли по комплексу. Забрели на самый настоящий урок, где были и взрослые, и дети. Учитель что-то оживленно писал и чертил на доске. Несколько ребят тихонько сидели в уголке с листками и ручками — похоже, для них урок закончился, зато группа взрослых и пара детей о чем-то яростно спорили с учителем, задавая вопросы, выкрикивая, а тот с готовностью слушал их и давал ответы.

— Он вчера пришёл, — шепнула мне Пейдж.

Я стоял, прислонившись к дверному косяку.

— Так они не зомби? — спросил кто-то.

— Думаю, нет. Во-первых, у зомби не растет борода, — ответил учитель и выжидающе замолчал. Затем хохотнул, и все тоже рассмеялись. Он определенно нравился мне. — Зомби не существуют на самом деле, ну, или они почти все вымерли, — продолжил он, и снова в классе раздался смех. — А если серьезно, то я не знаю, что произошло с этими людьми. Конечно, у меня есть версии и кое-какие мысли, но нет доказательств. Поэтому давайте говорить о том, что мы знаем наверняка.

— Это вирус Шатни.

Учитель рассмеялся.

— Меньше смотри телевизор, мальчик. Ещё варианты?

— Это была атака с использованием биологического и обычного оружия.

— Верно, это была атака.

— А кто напал?

— Мы не знаем…

— Уверен, это…

— Уверенности быть не может. У каждого есть мнения и предположения. Поэтому давайте говорить о том, что известно наверняка. Было совершено нападение с использованием неизвестного нам биологического оружия, которое привело к заражению. Вирус распространялся воздушным путём и выделялся в течение первых десяти, максимум пятнадцати минут одновременного удара по всему городу. Что ещё нам известно?

— Маленькие дети и слабые взрослые сразу погибли, — сказал кто-то.

Учитель кивнул, опустив взгляд: мне показалось, что он сам стал свидетелем чего-то подобного.

— Он не передается от человека к человеку, им нельзя…

— Откуда нам об этом знать? — перебил учитель. «Класс» внимал каждому его слову, надеясь получить ответы на все вопросы. — Откуда нам знать, как он передается?

Все молчали. Даже я не был уверен, ведь убедиться своими глазами в том, что нельзя заразиться от Охотника, мне пока не довелось.

— Я уверен лишь в одном: будущее зависит только от нас, — сказал учитель. — И мы, собравшиеся здесь, и другие уцелевшие люди должны думать о поколениях, которые придут нам на смену, поэтому наша обязанность — сделать мир для наших детей и детей наших детей лучше. Как можно лучше.

— Он прав, — сказал я, и все, как один, повернулись ко мне. — Всё зависит от нас: если мы решим сделать мир лучше, он станет лучше. Но не здесь: здесь с каждым днем становится всё хуже: мы это видели. Вот что знаю наверняка я: можно ли сейчас заразиться? Да! До сих пор ли самые страшные заражённые нападают и убивают ради теплой человеческой крови? Да! Опасны ли заражённые, не пьющие кровь? Нет! Я много раз встречался с ними лицом к лицу. У них нет выхода, они обречены — и это страшно. Но мы не в силах помочь. Я не собираюсь лгать. Скоро вернётся Боб, и если он принесет хорошие новости, я первым уйду отсюда, потому что хочу обнять отца. Хочу домой.

Глава 14

— Мне понравилось, как ты говорил с ними, — сказала Пейдж.

Мы вдвоём сидели в каком-то офисе на ковре, прислонившись к стене. До ужина оставалось не меньше часа, поэтому мы взяли перекусить пачку M&Ms.

— Все это правда до последнего слова.

Пейдж кивнула.

— Если Боб вернётся с хорошими новостями, они сразу же уйдут.

— Твой отец против.

— Даниэль и его сторонники вовсю «обрабатывают» папу и ещё нескольких скептиков, — Пейдж замолчала, будто взвешивая, стоит говорить или лучше промолчать: — Отец хочет устроить голосование за и против ухода.

— Когда?

— Чем раньше, тем лучше. Может, за ужином…

Она крутила в пальцах красную эмэмденсину. Её рука касалась моей.

— Какое голосование ему нужно? Просто большинством?

— Не знаю. Думаю, он хочет найти решение, которое устроит всех.

— Или прикрыть задницу на случай того, что все уйдут и в дороге что-нибудь случится. Прости, не хотел тебя обидеть.

— Он всего лишь хочет, чтобы мы держались вместе.

— Мудро. Держаться вместе — лучшее решение.

— Ты хочешь сказать, что нужно держаться вместе и уходить всем вместе?

— Я не все тебе рассказал…

Мне было сложно смотреть ей в глаза в этот момент. Пейдж напряженно спросила:

— Что? Что ещё, Джесс?