Джеймс Фелан – Одиночка (страница 78)

— Готово. Вымойте его и осмотрите на предмет других травм, — сказал Том.

С меня снимали одежду. Голову только чуть приподняли и тут же снова опустили на подушку. Я посмотрел, кто проделывает со мной эти манипуляции, и увидел женщину, которая вчера ухаживала за ранеными в лазарете. Она стащила с меня ботинки и носки, джинсы и футболку разрезала ножницами.

— П-придется носить ш-шлем.

— Тихо, не разговаривай. Все будет в порядке.

Заболела голова. Я перестал чувствовать лицо — замерзло, что ли? Я с силой хлопнул себя по щеке ладонью: руку пронзила боль. Санитарка сняла правую перчатку, а левую ей пришлось разрезать. Кисть распухла почти вдвое со вчерашнего дня: пальцы стали ярко-красными и так раздулись, что казалось, натянутая кожа вот-вот лопнет. Уже второй раз за последнюю неделю мне повстречался такой неестественно красный цвет в природе: первый раз у тропической птицы в зоопарке. Красный ибис, так она называется? Хорошо, Рейчел меня не видит.

Даниэль принес какао.

— Ему можно?

Женщина пожала плечами, а я кивнул.

Напиток оказался таким вкусным, таким теплым, только вот держать стакан было тяжело. Вокруг меня собралось несколько человек. Хотелось верить, что снять с меня подштанники санитарка не успела.

— Как себя чувствуешь? — спросил Даниэль.

— К-как я в-в-выгляжу?

— Точно с того света.

— Т-так и д-думал. — Ароматный дымок от какао согревал лицо. — Ч-что с-с-случилось?

— Ты поскользнулся, ударился головой и вырубился, — стал рассказывать Даниэль, присаживаясь на корточки и прикрывая мой обнаженный торс одеялом. — Так мело, что я тебя не сразу нашёл. Пришлось засунуть тебя в кузов, потому что заражённые были слишком близко.

Теперь понятно, почему у меня так замерзло лицо и сам я весь в снегу. Лишь бы не порезали спасательскую куртку: я привык к ней, она мой старый верный друг.

— Спасибо, — проговорил я. Даниэль придерживал стакан, а я пил теплое, сладкое какао, потихоньку отогреваясь и переставая стучать зубами.

Народу в лазарете почти не было. Санитарка закончила осматривать меня. Губы у неё двигались — она что-то говорила. А у меня в голове играла старенькая песня Майкла Джексона, в которой поется, что мир ещё не поздно исцелить. Интересно, как управлять этим воображаемым проигрывателем? Я бы включил что-нибудь не такое старое и тоскливое.

Даниэль с санитаркой отвели меня в душевую. В маленьком зеркале я увидел свое отражение: чёрное лицо, чёрная шея, чёрные волосы — я весь оказался покрыт толстым слоем пепла, сажи и грязи. Перемазался в выгоревшем отеле? На черном фоне блестели белки глаз и зубы.

Меня завернули в теплое влажное полотенце, от которого подымался к потолку пар. Санитарка усадила меня на пластиковый стул, а Даниэль приподнял и опустил мои ноги в таз с теплой водой. Женщина осторожно умыла меня — на белый кафель ручейками стекала грязно-серая вода; затем она, макая губку в ведро с теплой водой, обмыла меня всего. Я понемногу прогревался, но как только она переставала водить губкой, снова начинал дрожать. Когда я был отмыт, меня подняли со стула, вытерли и отвели в лазарет, положили на кровать — на самую настоящую кровать, с пружинным матрасом, белой простынёй — и укрыли несколькими одеялами. Под голову мне подсунули высокую подушку, так что я полулежал-полусидел, а Даниэль, точно добрый волшебник, в ту же секунду протянул мне ещё один стакан горячего какао на сгущёнке.

— Спасибо.

— Не за что.

Я слышал его, но очень плохо. Заболела голова в месте свежего шва: видно, мне все же сделали какое-то несильное обезболивающее и теперь оно переставало действовать.

Вернулся Том. Отец Пейдж. Пластический хирург. Санитарка что-то говорила ему. Он встал на колени рядом с моей кроватью, взял меня за левое запястье и приподнял его с постели. Рука показалась мне чужой: я не чувствовал её, она была просто куском мертвой плоти. Том с озабоченным видом подержал руку на весу, повертел, потыкал по ней пальцем. Без повязки глубокая, воспаленная, рваная рана на ладони имела довольно устрашающий вид.

Том опустил мою руку на постель и подошёл к санитарке. Она подала ему штуку, при помощи которой лор-врачи осматривают уши: такой хитрый фонарик с лупой, похожий на обычную шариковую ручку.

— Это только мне слышна песня Майкла Дженсона? — спросил я, но никто не ответил. Том заглянул мне в уши и снова принялся тыкать пальцами по руке. Налил на неё какой-то вонючей жидкости и вколол прямо в ладонь несколько уколов.

— Даниэль, ну успокойте меня! Слышите музыку? — Я даже попробовал напеть ему, но Даниэль только покачал головой.

Появились Пейдж с Одри и стали рядом с проповедником. Я вспомнил лицо девушки, когда она выстрелила из моего пистолета. Какая же она клёвая сейчас: брючки в обтяжку, курточка с капюшоном. Она скинула капюшон: покрасила волосы — теперь они стали гораздо темнее, почти чёрными — а губы такие ярко-красные. Клёвая, чертовски клёвая…

Я подтянул вверх колени, чтобы поправить одеяло, и посмотрел на Тома: он как раз вытаскивал у меня из ладони какую-то изогнутую железячку размером чуть не с палочку от мороженого.

— Уй!

Хирург посмотрел на меня так, будто сильно удивился, что я почувствовал боль, и вернулся к ране.

— Сделаю тебе противостолбнячную сыворотку.

Подошла санитарка с таблетками на ладони и стаканом воды. Том снова уколол меня.

— Это обезболивающие и противовоспалительные. Ещё сделаем инъекцию пенициллина на всякий случай. От лекарств будет хотеться спать, — объяснял Том.

Я проглотил таблетки. Он за это время набрал очередной шприц.

— Что? Ещё укол?

Вместо ответа он протер мне ляжку ватным тампоном и всадил иглу.

— Хоть бы разрешения спросили.

В моём положении было даже что-то забавное, будто все это происходило не со мной. Если бы ещё поменьше болело, я бы вообще не возражал. Только никто почему-то не смеялся. Одри стояла чуть позади Пейдж и держала её за плечи. У обеих лица были взволнованные, но у Пейдж — особенно. Ей, кстати, очень шло.

— Пейдж, нужно присмотреть за Джессом, — сказал ей Том.

— Конечно!

Она подошла и села на пол рядом с матрасом, на котором я лежал: справа, подальше от моей страшной воспаленной руки. Я показал Даниэлю поднятый вверх большой палец: мол, доволен, как слон. Он улыбнулся из-под бинтов.

— Ребята, — обратился я к хирургу и проповеднику, все ещё стоявшим возле кровати: на меня нашла какая-то странная веселость, появилась уверенность в своих силах, — вы ещё сердитесь друг на друга?

Том быстро посмотрел на Пейдж и сразу же на Одри, получив в ответ такой взгляд, что сразу стало ясно, какую власть над ним имеет жена. Он повернулся к Даниэлю и протянул ему руку. Но тот не ответил на рукопожатие. Вместо этого он подался вперёд и обнял Тома — быстро, всего на мгновение.

— Извини, — сказал Том, — Я не хотел…

— Я знаю.

Наступило шаткое, далеко не полное, примирение, но и такой шаг значил для них много. Том метнул в мою сторону быстрый взгляд, мне показалось, не лишенный упрека, собрал инструменты и быстро вышел. Даниэль тоже посмотрел на меня: глаза под бинтами распухли до неузнаваемости, но улыбка разбитых губ говорила сама за себя. Он ушёл, и Одри покинула нас почти следом за ним.

Меня потянуло на сон. Стало тепло, казалось, что во всем мире нет ни единой проблемы, которая меня касается. Пейдж гладила меня по лицу, и я забыл про покалеченную руку. Глаза закрылись сами собой, и я поддался сну на несколько секунд — так мне казалось. Проснувшись, я не сразу сообразил, где я: мне всегда нравилось такое пробуждение, ведь можно оказаться где угодно. Пейдж стояла на коленях возле кровати и, приблизив лицо, смотрела мне в глаза. Затем поцеловала меня. Какое знакомое ощущение.

— Ты пахла клубникой, я помню, — сказал я, и снова навалилась усталость — липкая, непреодолимая. Лекарства делали свое дело. В голове творилось что попало. — Прости, что я оставил тебя…

— Джесс, — позвала меня девушка, взяв за руку. Бороться со сном не было сил.

— Анна, прости. Я не хотел. Я должен был остаться там, с тобой, навсегда.

— Джесс, это я, — она снова нагнулась и приблизила свое лицо к моему. — Ты не бросал меня.

Я улыбнулся, не открывая глаз.

— И не брошу. Больше никогда не брошу друзей…

Глава 13

Я уснул в лазарете. Думаю, поцелуй был не совсем настоящим. Пейдж не особо обратила на него внимание. Когда я проснулся, она сидела рядом; судя по моим новым часам, прошло около четырех часов. Циферблат и стрелки мягко светились в темноте под одеялом. Пейдж читала книжку.

— Привет.

— Привет, — ответила она, откладывая книгу и вставая, чтобы помочь мне приподняться на постели. — Как ты себя чувствуешь?

— Как у меня вид?

— Очень даже ничего.

— Ладно, — ответил я, заливаясь краской. — А самочувствие дерьмовое.

— Чем тебе помочь?

— Достанешь билет первого класса до Австралии?

— Хм, а ещё чем?

— Попить горячего.

Пейдж кивнула и вышла.