Уношу их грязные ручьи подальше,
так как я это делаю без фальши.
Из-за этого я потерял корону,
хотя всё делал по закону,
но церковь в этот час невзгод,
на помощь быстро не придёт.
Задницы дают вам отпущение,
а я есть катарсиса служение.
Грех подобает всякому дерьму,
ваш грех я на себя опять приму.
Зачем шутов мне обличать,
мой долг их души облегчать.
Девиц обычно я перевоплощаю
и нежно их тела раскрепощаю.
Мой обязательный удел,
срывать оковы с женских тел,
их «не хочу» я осторожно,
довожу до «всё возможно».
Пусть внешне дева холодна,
вид делает на людях что горда,
когда ночью меж ног моя рука,
она отдастся тебе наверняка.
Друзья, поймите, бой жестокий
Ведет с Мамоной дух высокий.
Я очень верю, светлый дух,
Мамоновых разгонит слуг,
им никогда не видать свободы
от презрения и всех налогов.
Они за это мне вредят,
ведь мой учитель Аквинат,
что закален его я школой,
пока они толпой бесполой
мольбу возносят к небесам,
я обречён, я горд, упрям.
Я равнодушен, как селедка,
заткнувший вам повсюду глотки.
Бесстрашен я и всегда один,
спокойней ледяных вершин.
Мой дух не будет с их единым,
они будут работать до могилы,
для адекватного баланса
и свершения мирового коллапса.
Они закрыли двери для меня,
их отвергнет на век душа моя.
Актеры в полночном зеркале
A memory of the players in a mirror at midnight
Они думали о любви без слов,
под скрежет тринадцати зубов.
Её худая челюсть ухмылялась.
Зудело тело и обнажалось,
хлестала плеть,
дрожала плоть.
Любовь еле дыша смердела,
как из кошачьего рта разила,
была несвежа, будто пропита.
Язык был резкий у этого поэта.
Седина и кости выпирали,
а губы в поцелуях утопали.
Ужасный голод ожиданий грёз,
была соль в крови, это от слёз.
Нельзя выбрать себе миражи,
вырви сердце своё и сожри.
Послесловие к призракам Ибсена
Epilogue to Ibsen’s ghosts
Дорогие друзья для понимания,
старый Ибсен уж вне сознания.
Позвольте уделить внимание 
