призраку Альвинга капитана.
Я в прошлом про это не писал,
как рыцарь в грязном одеянии,
свой взгляд на пьесу излагал,
в обход запрета на молчание.
Тогда не всякий остолоп,
путал поминки, или свадьбы,
а пастор Мандерсон бы мог
об этом объявлять однажды.
Жена мне подарила пацана,
горничная дочь по году.
Радость счастливого отца
определять свою породу.
Оба клянутся, я тот человек,
чьи дети рождены судьбой.
Скажи жизнь, почему это рок,
один здоров, а другой гнилой.
Вот Олаф, он честно жил,
был безгрешен, как Сусанна,
а сифилис в бане подцепил,
от какого-то романа.
Зато блудливый Хаакон
был с дамами любезней
и должный не понес урон
от венерических болезней.
Я сам ухлёстывал не раз,
но бросил это и очень боюсь,
что горничная в какой-то час,
разведёт меня на грусть.
Я тем больше сомневался,
что ночью исповедалась жена,
друг пастор часто заявлялся,
чтобы наставить мне рога.
Не мудрено, что есть порок
и сладким может быть гарнир.
Священник и стафилококк,
они как-будто бы единый мир.
Винить всех, за всё не отвечать,
блудницы приманки женихам.
Лечитесь сын, отец и мать,
грех вам воздастся по серьгам.
Сгорел приют, а плут столяр
подставил пастора в пожар.
Храни он влажным порошок,
вот и не случился бы поджог.
Мир за это мне не рукоплескал!
Чёрт побери, я об этом написал.
Баллада о Хухо О'Вьортткке
The ballad of Persse O’Reilly
Вы конечно слыхали
о Шалтай-Болтае,
как он грохнулся и покатился,
у стены журнала остановился.
В журнале есть место для изгоя,
герб, шлем и всё такое.
Он был королём у нас однажды,
его пинали, как овощ каждый.
С Грин-стрит уехал он на покой
приказом в тюрьму Маунтджой.
В тюрьму Маунтджоя!
Заключили изгоя.
Он был возмутителем покоя,
придумал свечи от геморроя,
народу давал презервативы,
больным молоко, но от кобылы,
убрал алкогольные коллизии, 
