Джей Кристофф – Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV (страница 27)

Я хлопнул его по плечу, исторгнув гримасу, хотя от дыхания моего или силы — не знаю.

— У тебя кровь стоит того, чтобы выкурить, малец.

Парень побледнел, но я побрёл дальше и наконец забрёл в кухни замка. Тут снова кипела работа — приготовления к вечерней трапезе шли полным ходом усилиями стайки взмокших служанок. Они кивнули мне «доброго утра», и, вспомнив её вчерашнее предложение, я бегло поискал среди них Одетту. Аппетита у меня не было вовсе, я жевал корку картофельного хлеба, силясь не блевать. Но в задней части кухни я приметил двойные двери и каменную лестницу, ведущую вниз, вниз, вниз.

Винный погреб был тёмным, прохладным, огромным. Ряды деревянных полок тянулись по всей его длине, бутылки пыльного зелёного стекла, запечатанные выцветшим красным воском, львы нарисованы на наклейках. Несмотря на богатство, выставленное наверху, тут наконец я нашёл некий знак апокалипсиса за стенами Леона: ибо, хотя эта кладовая некогда, верно, ломилась от выпивки, осталось лишь несколько сотен бутылок. Прочие стеллажи были забиты припасами — сушёные грибы и копчёная рыба, мешок за мешком гребаной картошки.

Я услышал движение меж полок, звон стекла и шорох шёлка и снова подумал об Одетте. Но, завернув за угол, обнаружил общество куда менее желанное.

Шута моего деда.

Он был в своих выцветших лохмотьях и шутовском гриме, красный мазок размазан по рту в пародии на улыбку, пока он наполнял мешковину бутылками Vin de León²⁴.

— Жаждете, месье Каспьен?

Шут вздрогнул, когда я заговорил, бутылка выскользнула из хватки. Я двинулся было её подхватить, но идиот ухитрился поймать её сам — так же быстро, как жонглировал теми ножами на пиру деда. Вздохнув, он прижал руку к сердцу.

— Семеро Мучеников, ты меня до смерти напугал.

Шут глубоко вздохнул, успокаиваясь, и сумел отыскать улыбку.

— Светлого рассвета, шевалье. Рад снова вас видеть.

— Не сомневаюсь. — Я оглядел стеллажи, мешковину с вином и снова поднял взгляд к его глазам. Больше я ничего не сказал, позволив тишине спросить за меня.

— Мой господин велел мне принести ему бутылку, — объявил Каспьен.

— Или шесть. Рановато для дня, чтобы налегать так крепко?

Каспьен улыбнулся шире, детская проказа в глазах.

— Где-то всегда полночь.

Я медленно протянул руку, взял вино из его руки.

— Мудрые слова.

— Шуты часто говорят мудрейшее.

Глаза мои были прикованы к Каспьену, пока я надламывал печать. Багряный воск был хрупок от возраста, крошился в руке, — долгие годы, похоже, минули с тех пор, как эти бутылки заложили. Выпив глубоко, смакуя тот почти забытый вкус, я провёл костяшками по губам.

— Хорошо, что такие люди, как ты, существуют, — сказал я ему. — Высокородные могут принимать себя чересчур всерьёз. При дворе всегда должен быть хоть один, кто волен говорить правду власть имущим.

— Ты изрекаешь мудрость, шев…

— Растлитель монашек. Вот как ты меня назвал. Будто я погубил её, когда мы соприкоснулись. — Я склонился ближе, клыки остры на языке. — Говори обо мне что угодно, Каспьен. Но скажешь ещё раз дурное о моей жене — вырву тебе зубы через задницу, понял?

Улыбка его умерла вовсе, челюсть стиснута. И, хотя я стоял выше, шире, бледнокровный сын и Меч Державы, тот шут встретил мой взгляд, и собственный его блестел злобой.

— Понял. Шевалье.

Я чувствовал кинжал взгляда Каспьена меж лопаток, пока поднимался по лестнице с бутылкой в руке. Но, сделав ещё глоток, я услышал снаружи шум — лязг клинков и слабые крики, что прогнали всякую мысль о том никчёмном идиоте из моей головы. Снова испугавшись за Аарона, я зашагал во двор поглядеть, что за переполох. Удавленное солнце стояло высоко, но во дворе всё ещё висел сумрак. Через двор от конюшен стояла казарма, а для муштры жандармов был устроен тренировочный плац — деревянные чучела и соломенные мишени. Среди них две фигуры плясали взад-вперёд, фехтуя в тусклом свете.

Шарлотта и Лаклан.

Стойка кузины была свирепой, длинный клинок шипел, когда она наступала, чёлка прилипла ко взмокшему лбу. Они с Лаки фехтовали деревянными мечами, но я видел, что Шарлотта не играла в игры: била со смертоносной быстротой по груди Лаки, по горлу, по паху. Стремительно сделав ложный выпад, она нанесла крепкий удар, и Лаклан крякнул, когда её клинок встретил его живот. И, отступая, впервые с тех пор, как я её встретил, я увидел, как губы кузины кривятся в улыбке.

— Довольно науки, брат а Краег?

Лаки выпрямился, поморщившись.

— Мы ещё и не начинали урок, мадемуазель де Леон.

Она улыбнулась, крутанув меч.

— Нельзя выучить то, что мнишь, будто знаешь.

Он ухмыльнулся в ответ, зелёные глаза блеснули.

— Кое-что я знаю.

Мой старый ученик сделал выпад, хлестнув по груди Шарлотты. Сила его была рождена кровью Дивок, и он владел деревянными двуручными мечами, по одному в каждой руке. Но я видел, что он сдерживается — ровно настолько, чтобы дать врагу шанс в бою. А она дралась, и клинки их сшибались так сильно, что крохотные молнии звенели по стенам. И всё же в конце концов Шарлотта была смертной, а Лаклан — бледнокровным, одним из лучших клинков, что когда-либо взрастил Сан-Мишон. Он сковал её защиту, навалившись своей силой. Лицо Шарлотты исказилось, когда она пыталась устоять, и, хотя она дрожала от напряжения, мне всё же чудилось, что улыбка её ширится, пока Лаклан давил. Но, оседая, она хлестнула, подсекла ему ногу и повалила обоих на булыжник. Лаклан приземлился сверху, но Шарлотта выхватила из-за пояса кинжал, и сталь блеснула в мрачном свете зари, когда она прижала его к горлу Лаки. Оба задыхались, долгий миг вглядываясь друг другу в глаза, прежде чем Лаклан усмехнулся.

— Я не думал, что это бой насмерть, мадемуазель.

— Тогда ты меня вовсе не знаешь, месье.

— Немного знаю, думаю. Быть может, не так много, как хотел бы…

Сумрачные аплодисменты раскатились по двору, обрубив слова Лаки под корень. И на крыше конюшни, в мазке тусклого света, я увидел теперь Аарона, медленно хлопающего. Глаза его были прикованы к Лаки, губы кривились, пока мой старый ученик поднимался на ноги.

— Славно сыграно, а Краег. Ты отменно подгадал это падение. — Синие глаза метнулись к Шарлотте, оглядели кузину с ног до головы. — Сладкие будут нынче сны, бьюсь об заклад.

— Закрой рот, де Косте, — рыкнул Лаки.

Шарлотта медленно поднялась, убрав влажные волосы со взмокшей кожи.

— Никто не давал тебе позволения покидать камеру, пиявка.

Аарон поморщился, глянув на стражей у дверей.

— Формально я всё ещё в ней. Или, по крайней мере, на ней. И это конюшня, мадемуазель де Леон, а не камера. Едва ли самое грозное из узилищ.

— Может, мне подыскать яму поприличнее, чтобы тебя в неё засунуть, — прошипела Шарлотта.

Аарон глянул на Лаклана.

— Ты вполне уверен, что хочешь меня в ней?

— Ну всё, мать твою. — Лаки отшвырнул деревянные клинки и зашагал через двор. — Спускай сюда свою задницу, или я сам за ней полезу.

— Но, — Аарон глянул на Шарлотту, — мне не дозволено покидать камеру.

— Я больше повторять не буду, я…

— Так, хватит. — Я шагнул из теней с бутылкой в руке. — Убери его обратно в штаны, Лаки. А ты, — рыкнул я, сверкнув глазами на Аарона, — прояви хоть какие-то, мать твою, манеры.

Аарон выгнул бровь, изобразив певучий оссийский говор.

— Ах, храбрый шевалье спешит на защиту своего маленького оруженосца. Прямо сердце радуется, паря ты мой, малец. Вот те крест, вот те крест.

— Глумись сколько влезет, хлыщ, — выплюнул Лаки.

— Merci, пожалуй, так и сделаю.

— И это ничуть не заполнит дыру внутри тебя. И не уравняет весы твоих грехов. Но однажды ты заплатишь за кровь, что пролил, де Косте. Клянусь.

— Однажды? Я плачу каждый день, маленький оруженосец.

— Хватит, Аарон, — рыкнул я. — Быть мудаком — не значит быть умным. А жестокость — монета, которой платят лишь той же монетой. Я думал, тебе её отсыпали уже достаточно, чтобы это понять.

Я хмуро смотрел на старого боевого брата, но Аарон отказывался встречать мой взгляд, гнев прошлой ночи всё ещё стоял меж нами. Крякнув, я наконец повернулся к Лаклану.

— Занят?

Мой старый ученик глянул на кузину, пригладил волосы.

— Ну, не то чтоб…