Джей Кристофф – Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV (страница 26)
— …Сколько времени прошло с тех пор, как ты кормился, брат?
Тогда Аарон двинулся — вспышка золота и полуночной синевы — со стропил вниз, встав в дюйме от моего лица. Я вздрогнул, рука скользнула к клинку, которого там не было, гадая, смогу ли я, дойди до этого…
— Я хотел бы убраться отсюда, Габриэль.
— Мы над этим работаем. А пока ты мог бы поохотиться в сельской округе. Порченых там в избытке, а морить себя голодом здесь — лишь рисковать потерять власть над собой.
— Я не оставлю возлюбленного в этом месте одного. — Синие глаза скользнули по моему горлу, и кожа моя покрылась мурашками, когда Аарон склонился близко, шепча. — Зло обитает в Доме Львов.
— Зло? У каждой двери святая вода. Город служит мессу каждый вечер. Тебе не кажется, что ты впадаешь в паранойю? Ты не кормился уже, мать его, несколько дней, и вы с Батистом явно…
— Дай мне самому позаботиться о починке моего брака. А ты чини свой треклятый клинок.
Аарон тогда двинулся, метнувшись вверх на стропила так стремительно, что почти размылся. И там сел снова, ноги свисают с края, руки крепко обхватили живот.
— Сладких снов, — прошипел он.
Я вздохнул на это, зная, что вампиры не могут видеть снов, как смертные. Ещё одно потеряно. Ещё одно отнято. Но, глядя на руку Аарона, я задержал взгляд на чёрном сердце и терниях, выжженных в его коже. Вечно будет он носить этот шрам, я знал. Память о грехах, что он совершил на службе у того дьявола, — его постоянный спутник. И я не мог не вспомнить его слова в лесу, его время под сапогом Черносерда.
— Bonsoir, брат, — пробормотал я.
Я шагнул обратно в передний двор, показав Матьё жестом, что всё хорошо, хотя ничего близкого к этому не было. Предложение деда, стычка с Шарлоттой, теперь предостережение Аарона — всё это сделало меня горячее прежнего желать оставить это место позади. Я чувствовал, как солдаты пялятся, пока я шёл к замку, поднимаясь теперь по парадной лестнице, жаждая уединения.
Но, дойдя до опочивальни, я нашёл её не столь пустой, как надеялся.
— Мадемуазель Одетта…
Служанка стояла у моей постели, взбивая подушки. Она снова была в синем, но платье было иного кроя — дерзкий, низко вырезанный лиф, водопад юбок под ним. Она присела в реверансе, руки сложены, точно у наказанного ребёнка.
— Простите меня, шевалье. Я запоздала разобрать вам постель.
— Всё хорошо, мадемуазель, мне не нужны твои услуги этой ночью.
— Я ненадолго, клянусь. — Голос её опустился до заговорщического шёпота. — Но я принесла вам подарок в извинение за свою нерасторопность.
Протест мой угас, когда служанка указала на три новые бутылки, стоявшие на шкафу, — зелёное стекло, белые восковые печати, герб дома де Леон, вытиснутый на наклейке.
— Я видела, что ваш винный шкаф пуст, — улыбнулась она.
Я вздохнул, язык пеплом во рту.
— Вот теперь ты поёшь мою песню, мадемуазель.
Улыбка её углубилась — нечто менее заговорщическое и более откровенно порочное. Одетта прошмыгнула мимо меня в вихре длинных чёрных локонов и лазурного шёлка, к бутылкам. Я вновь уловил запах её лунной крови, и жажда подожгла мне жилы, когда она надломила восковую печать. Жаждая залить её, я обшарил камин, шкафы, военный сундук.
— Есть в этой комнате хоть какие-нибудь, мать их, кубки? — прошипел я.
— Зачем утруждаться? Можно пить прямо из горлышка.
Я обернулся, когда Одетта заговорила, мягко, как дым, и улыбка её исчезла, когда она поднесла вино к губам. Говорю тебе, я был загипнотизирован, летописец. Глядя, как она глотает, и огонь шевелился во мне, горячие волны затопляли хребет, зверь во мне теперь пробуждён и расхаживает за прутьями.
— Думаю, лучше бы тебе сказать «доброго утра», мадемуазель.
Одетта опустила бутылку, проведя винно-красным языком по губам.
— Было бы жаль оставить такой урожай нетронутым, шевалье.
Клыки мои отросли теперь в дёснах, член затвердел камнем в коже, и на миг мне стоило всех сил проглотить рык, что вскипал в горле.
— Я сказал, уходи.
— Я слышала. — Взгляд Одетты уплыл ниже моего пояса. — Но, похоже, не весь ты этого хочешь. — Она шагнула ближе, и запах её затопил мне рот, когда глаза её встретили мои. — Я слышала песни, что поют о тебе, Лев. Не желаешь ли возлечь в моей листве?
Я тяжело сглотнул, воздух был так густо насыщен ею, что дышать было трудно. Зверь во мне взревел, заметался, забился о прутья. Стиснув челюсть так, что зубы заскрипели, я медленно протянул руку, сомкнул её вокруг бутылки и прошипел:
— Уходи.
Зрачки Одетты набухли желанием, дыхание прерывалось. Но, опустив взгляд, она отступила. И, дойдя до дверного проёма, глянула на колокольчик у постели.
— Звоните, коли будет нужда.
Я захлопнул дверь, когда она ушла, стиснув виски, чтобы унять бурю своего пульса. Хотя Одетта ушла, запах её держался, и, подняв вино, я пил без остановки, и красные струйки текли по горлу, пропитывая рубаху насквозь. Повернувшись к камину, я схватил следующую бутылку, отбив горлышко в нетерпении её осушить. Я глотал из разбитого горла, и не было Бога, чтобы молиться, ни сына, чтобы вымаливать прощение, один во тьме с тем зверем в голове.
Смеющимся надо мной.
Я осел на половицы, губы изрезаны битым стеклом, волоча за собой последнюю бутылку. Нутро моё бурлило, рука дрожала, пока я вгрызался большим пальцем в белый воск, отковыривая печать. И я пил, жалкий, дрожащий, едва не доведённый до рвоты в спешке утопить то чудовище в нутре, убить его, прежде чем оно убьёт меня. Не знаю, когда я отключился, грань меж светом и тьмой, меж смехом и плачем размылась где-то в глубинах моего одурманенного вином рассудка. Но я знал, что вижу сон, когда услышал её голос.
— Габриэль.
Шипение, жестокое, как удар хлыста, режущее мне кожу. И, открыв глаза, склеившиеся от крови, я взглянул на неё, смотревшую на меня сверху, и взор её кипел ненавистью. Сестра моя Селин, окутанная багрянцем, рваная челюсть и сверкающие зубы.
— Ты подвёл меня.
Тонкая рука повела, и тени вокруг меня заклубились, три бледные фигуры теперь сгущались из глубокой тьмы сна. Все мои ангелы — Астрид, и Пейшенс, и бедная, милая Диор, — руки переплетены, глаза незрячи, земля сыплется из их ртов, когда они заговорили.
— Ты подвёл нас.
Селин опустила подбородок, оскалившись.
— И ты подвёл…
Но голос её тогда осёкся, надломившись по краям, а тень за её спиной теперь рассёк золотой росчерк света.
— ГАВРИИЛ.
Поглощающее.
Очищающее.
Пламя.
— ГАВРИИЛ.
X
ПОДНОШЕНИЕ
Я проснулся далеко за полдень на следующий день, тело ныло, язык распух. Ночь моя была жалкой, образы, что я видел в пьяных снах, не желали покидать рассудок, стуча в такт кувалдам в черепе. Казалось, в голове моей бушует некая буря, громче растущей жажды, громче ломоты похмелья. Всякий раз, закрывая глаза, я видел их: сестру, ma famille, дорогую Диор, поглощённых тем пламенем.
Я не знал, что всё это значит. Знал лишь, что хочу убраться из этого места. Запах кислого вина висел на моём дыхании, на коже, но первой моей мыслью, когда я выволок свою жалкую тушу из постели, было проверить винный шкаф. И, найдя его неизбежно, трагически пустым, я умыл лицо и отправился искать, чем бы наполниться.
В замке царило оживление — неудивительно, учитывая, как поздно я проснулся. Зажав трубку в зубах, я бродил по парадным коридорам и залам в поисках хоть капли. Прошёл сквозь пиршественную залу, библиотеку, купели со святой водой и наконец набрёл на тяжёлую дверь с дюжиной стражей в тёмной ливрее перед ней.
Я смерил взглядом самого высокого — юнца с чёрными волосами и пушком на щеках.
— Здесь мой дед держит спиртное?
Страж смотрел прямо перед собой, челюсть стиснута.
— Нет, шевалье.
Я прищурился ему через плечо, выдыхая красный дым. Дверь была из железного дерева, окованная толстыми полосами стали, — достаточно тяжёлая, чтобы даже мне было непросто её выломать.
— Что ж, там что-то ценное. Запас дрёма-травы, может? Купчие на замок? Собрание особенно непристойных элидэнских литографий?
— Это оружейная, шевалье. Винный погреб — под кухнями. — Юнец кивнул дальше по коридору. — Туда.