Джей Кристофф – Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV (страница 25)
— …В каком смысле?
— Сыновья мои мертвы. Не людям постичь замысел Божий. Но в своей неизъяснимой мудрости царь небесный оставил меня без наследника.
Я покачал головой, едва не сражённый осознанием того, о чём он просил.
— А… а как же Шарлотта?
— Кузина твоя храбра. Дерзка. В том нет сомнений. — Он глянул на мерцающие свечи. — Но было бы неразумно отдавать Шарлотте власть над городом, который она едва не испепелила.
— Ты выбросил мою мать на холод, — выплюнул я, шагнув к нему. — Не послал ни единого письма, ни одной, мать его, монеты. Ауриэль де Леон умерла в грязи, в которой ты её оставил, а теперь ты просишь меня править, когда тебя не станет? Её полукровку? Её ублюдка?
Дед вынул из плаща свёрток пергамента и бросил его на пол. Письма, понял я. Перевязанные красной лентой и скреплённые его печатью. Десятки.
— Все возвращены нераспечатанными, — сказал он. — Непрочитанными. Я умолял дочь вернуться, Габриэль. Но гордыня всегда была проклятием нашей famille. Теперь я отбрасываю её, умоляя тебя об этом.
Я встретил его взгляд, увидел гнев и печаль, выгравированные в тех чёрных глубинах.
— Каков бы ни был твой отец, ты кровь моей крови. Герой народа. Знаю, по мне не скажешь, но я стар, Габриэль. И в снах моих в последнее время я видел тебя. — Он указал на витражное окно, на того ангела и его горящий клинок. — Ты стоишь, а тёзка твой за тобой, крылья укрывают тебя, его меч в твоей руке, когда ты занимаешь своё место на троне предков. Покуда де Леон держит на своём троне веру Божью, Город Львов не может пасть. Так обещал нам Ангел Гавриил. Так было всегда.
Я не знал, что обо всём этом думать. Откуда всё это взялось. Но я покачал головой, держась звезды, что вела меня так далеко.
— У меня есть обещание, которое надо сдержать. Король, которого надо убить.
Дед снова полез в плащ, извлекая тонкую книгу в старой коже. Герб нашего дома был вытиснен на обложке рядом с инициалами «А. Л.».
— Что это? — потребовал я.
— Дневник. Твоей матери. С описанием ночей перед её уходом из этого города. Ночей, когда она встретила твоего отца. Ночей, когда узнала, что беременна тобой.
Я потянулся за томом, сердце забилось чаще. Но барон отвёл его за пределы досягаемости.
— Подумай о моём предложении, сын. Я подарю тебе это, когда ты подаришь мне ответ. — Он спрятал дневник, вглядываясь мне в глаза. — Она была прекрасной девочкой, твоя мама. Свирепой и верной девочкой. Но более всего — гордой девочкой была моя Ауриэль. Я вижу эту её часть в тебе. Не дай ей ослепить тебя, Габриэль. Прошлое прошло. И кровь есть кровь.
Дед коснулся моей щеки, тёмные глаза горели. Я не отшатнулся. Я видел его сожаление о минувших годах. Его желание, чтобы всё было иначе в годах грядущих. Но без дальнейших слов старик зашагал по проходу, обрамлённый жандармами, и удалился в ночь. Я стоял перед тем алтарём безмолвную вечность, глядя на тёзку, витражные крылья распростёрты, меч пылает. Казалось, воздух тогда похолодел, волосы на затылке встали дыбом, и шёпот, слишком тихий, чтобы расслышать, отдавался эхом под стропилами.
Хмурясь, я зашагал по проходу. Бо́льшая часть меня была разгневана, возмущена — мыслью, что я могу попросту забыть страдания матери. Но, дойдя до порога, я снова услышал те слова — слова, что произнёс Сантьяго в своей проповеди, отдававшиеся эхом по нефу позади меня.
— Он попросил тебя?
Я обернулся на голос, заметив кузину в сумраке. Шарлотта стояла в нише рядом со статуей Сан-Хавона, в чёрном, лицо мертвенно-бледно во тьме. Она поправила кожаную повязку на глазу, убрав длинные волосы с губ, и надавила:
— Дедушка просил тебя править?
— А если и так? Ты бы вознамерилась поджечь мне простыни?
Кузина насупилась, рот сжат в нитку. Но я лишь фыркнул в ответ.
— Не бойся, Шарлотта. Я этого не хочу. Ни теперь, ни когда-либо.
— Тебе следует согласиться.
— И что же тогда станут петь обо мне бордельные трубадуры, любопытно?
— Я серьёзно. В конце концов, у меня шанса нет. Не у La Lionne Cendrée. — Она горько улыбнулась, и ожоговые шрамы на лице скривились. — Ты видел, как простолюдины на меня смотрят. Слышал, как шепчутся за спиной. Думаешь, они приняли бы меня на троне? Ту, что жгла их младенцев в колыбелях? Думаешь, есть причина, по которой я охочусь на ублюдков в пограничных городишках по велению деда, а не сижу подле него?
Я оглядел её с ног до головы, заговорив от сердца.
— Я думаю, что солдаты, которых ты ведёшь, пошли бы за тобой в бездну, попроси ты. Я думаю, что мелкие людишки чувствуют нужду чесать языками, даже когда понятия не имеют, о чём говорят. Я думаю, что ты отдала этому городу больше, чем большинство когда-либо узнает.
Маска её на миг соскользнула при этом, и, когда она оглянулась в собор, я увидел в ней ярость, яркую, как огни, что она некогда зажгла на коже этого города.
— Знаешь, когда Ангел Гавриил явился мне в тот день, он спросил:
Я шагнул к ней, быть может, желая утешить, но Шарлотта с рыком развернулась на каблуке и зашагала во тьму. Я последовал медленнее, петляя вокруг Пути Ангелов, вверх по дороге утёса, и мысли бушевали у меня в голове. Наконец добравшись до замка, я обернулся, чтобы взглянуть на город предков, и предложение деда звенело у меня в ушах.
Я солгал бы, сказав, что часть меня не соблазнилась, — та часть, что ещё помнила ту убогую деревушку, того ублюдка, что вырос с пустыми руками. Но бо́льшая часть меня знала, что это пустая греза. В будущем меня ждали не троны и не лордские титулы, а растущая жажда, зреющее безумие и, если повезёт, обещание, сдержанное, прежде чем я заполню неглубокую могилу. Я прошептал его теперь, обратив глаза к бездонной черноте наверху.
— Фабьен…
— ПОШЁЛ ВОН!
Крик повис слабо в воздухе — не настолько далёкий, чтобы бледнокровка не расслышал. Я резко обернулся, когда из переднего двора раздался грохот. Конюшни.
— Аарон…
Я побежал, огибая замок, посеребрённые каблуки молотили по булыжнику, пока сигнальный колокол раскалывал ночь. Я достиг переднего двора как раз вовремя, чтобы увидеть, как сквозь стену конюшни проносится бочка с водой, и расколотые брусья сыплются дождём, пока Аарон ревёт вновь.
— Я сказал, ПОШЁЛ ВОН!
Стражи у конюшни закричали в тревоге, и предупреждение разнеслось по стенам. Подняли копья, зажгли факелы, и я увидел лейтенанта Матьё, выходящего из караульни с обнажённым клинком и рёвом. Я сорвался, бросившись к большому человеку, чтобы остановить его прежде, чем кто-нибудь совершит опрометчивость. Солдаты собирались вокруг зияющей дыры в стене конюшни, горящие арбалеты подняты, когда из неё вышла бледная фигура, плащ струился вокруг него, точно вечерний туман, золотые волосы спадали на мрамор кожи.
— Месье. — Аарон поклонился, поправляя шейный платок. — Прошу прощения за свою вспышку.
Вторая фигура протиснулась мимо Аарона — Батист, застёгивая ремень, ворвался во двор. Глянув ему на горло, я увидел, что воротник расстёгнут, но кожа цела, и в тот же миг угадал всю историю: он пришёл к возлюбленному после мессы, вновь предлагая свою кровь. И с силой, которой я начинал завидовать, Аарон опять сказал ему нет.
Я потянулся к брату, когда он зашагал ко мне.
— Батист…
— Убери от меня руки, Габриэль, — выплюнул он, отдёрнув плечо.
— Тише теперь. Я лишь хотел спросить… ты в порядке?
— В порядке ли я? Когда мой собственный, мать его, муж в ужасе боится ко мне прикоснуться?
— Брат…
Но друг мой не желал больше слушать, протопав мимо меня в замок. Я посмотрел на лейтенанта Матьё, на его людей, на горящие механические луки и сверкающую сталь. Все были встревожены, глаза уплывали к бочке, разбитой в щепки о камень.
— Могу я перемолвиться словом с моим уважаемым собратом, лейтенант?
Большой человек нахмурился, глянув на разбитую стену.
— Быстро, шевалье.
Я благодарно кивнул, медленно двинувшись мимо солдат, чтобы не пугать их пуще. Аарон уплыл из виду, и, шагнув в проломленную им дыру, признаюсь, даже у меня волосы встали дыбом. Те немногие лошади, что оставались в дедовых стойлах, сбились в задней части конюшни, выглядя такими же нервными, как я. Вглядываясь в сумрак, я воображал чудовище, метнувшееся из теней, клыки блестят, когти простёрты.
— Прости, что тебе пришлось это увидеть.
Я поднял взгляд, заметил Аарона, сидящего на стропилах наверху. Он туда запрыгнул, полагаю, и ноги теперь свисали с края, странно мальчишеский с виду. Он держал тонкий золотой ободок, поднимая его теперь к глазу, разглядывая меня сквозь его сердцевину.
— Что ты намерен с ним сделать? — спросил я.
— Честно, не знаю.
Аарон повесил голову, вздохнул.
— Сколько ещё нам тут торчать, Габриэль?
— Батист и мастер-кузнец Кортес за работой. Надеюсь, недолго.
— Что-то неладное творится в этом городе. Некая зловещая тень, формы которой я не знаю, но всё равно чувствую. Батист сам не свой. Кровь его бурлит. И горяча. — Аарон склонил голову, сузив глаза. — Ты тоже кажешься другим. Я слышу это в твоих жилах. Чую на твоей коже.