Джей Кристофф – Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV (страница 24)

— Это лучше, чем вопли. Но не обращай внимания на оскорбления, которыми она может одарить твою матушку. — Я криво улыбнулся, глянул на Батиста. — Могу я доверить тебе позаботиться о ней, брат?

— Разумеется. — Большой человек тоскливо посмотрел на здание позади, мастер-кузнец рядом. — И с удовольствием. Я никогда не работал в литейне, подобной этой. Хотя мой наставник был одним из лучших кузнецов Элидэна, месье Кортес, бьюсь об заклад, может научить меня кое-чему.

— Фернандо, прошу. И я был бы польщён твоей помощью. Но нам лучше приступить. Понадобится всё моё мастерство, чтобы выправить эту красавицу.

Без дальнейших церемоний чернопалые повернулись обратно к литейне, переговариваясь возбуждёнными голосами. Запах плавильни и кокса, гимн наковальни и молота — эти напоминания о детстве принесли странное чувство покоя, и, глянув на Лаклана, я поймал себя на улыбке. Бог свидетель, мы повидали свои испытания за эти последние месяцы, и я понятия не имел, что ждёт нас в городе моих предков. Но мы нашли нежданный приём, кузнечное искусство, что могло помочь нам в наших бедах. Рука моя уплыла к рукаву, к фиалу крови, спрятанному там, и знание того, что я должен с ним сделать, наполнило меня огнём. Уже скоро мы вновь будем в пути за нашей добычей, и месть казалась ближе, чем когда-либо.

Габриэль умолк в своём рассказе, допил кубок, медленно облизнул губы. Кожа его одежды скрипнула, когда он подался вперёд, чтобы налить себе ещё, багрянец плеснул на золото, и аромат вина зарумянил воздух. Жан-Франсуа поднял шоколадные глаза.

— Отчего у меня гложущее подозрение, Габриэль, что всё это давалось слишком легко? Что дела шли чересчур хорошо?

— Потому что так и было, холоднокровка.

Последний угодник-среброносец покачал головой и вздохнул.

— Потому что так оно, мать его, и было.

IX

КРОВЬ ЕСТЬ КРОВЬ

Прошло двенадцать лет, девять месяцев и шестнадцать дней с тех пор, как я был в церкви.

Я всё ещё помнил тот день, ясный, как некогда сияло солнце, — Аарон шёл рядом со мной через рассветные двери маленькой часовни Авелина, обручальное кольцо, что выковал Батист, лежало в моей потной ладони. Хор пел, сердце моё переполнялось, а у алтаря ждал ангел с улыбкой, обещавшей вечность.

А потом король вечности это отнял.

Стоя там, в великом соборе Леона, я ощущал во рту привкус желчи. Я смотрел вверх на статую Спасителя на его колесе, запечатлённого в миг его смерти. Руки и ноги прибиты гвоздями. Горло широко рассечено, чело увенчано шипами. При жизни он был завоевателем, разносившим свою Единую веру на острие меча. Преданный в конце теми, кого держал ближе всех. Но, несмотря на муки, что он претерпел, я мог думать лишь о муках, что он подарил нам. О той гробнице под Мэргенном. О тех пяти изваяниях, собравшихся вокруг сына Божьего, клыкастые рты раскрыты в крике, пока он проклинал их вечностью.

Наш так называемый спаситель обрёк всех нас на ад, и я предпочёл бы мочиться стеклом, чем стоять в той зале. Но, как сказала кузина, сумеречная месса в Городе Львов была обязательна, и после милости, что мне оказали, я решил не испытывать удачу, ведя себя как сопляк.

Место было запружено людьми — богачи на скамьях, простолюдины в проходах, гул их пульсов, точно песнь моря у меня в голове. Одетта стояла среди членов дома моего деда, и, хотя запах её лунной крови сжимал меня руками из жгучего железа, я стоял молча с Лаки и Батистом на почётном месте, что нам отвели. Заветы были произнесены, знати предложили глоток причастного вина с обещанием: Сей кровью познаем мы жизнь вечную. Братья мои выпили, но я, разумеется, отказался — боялся, что подавлюсь лицемерием.

А затем епископ Сантьяго пустился в свою проповедь.

— Я хочу говорить о любви.

Старик стоял на кафедре, Спаситель висел над головой. Огромное изогнутое окно витражного стекла вздымалось за его спиной, мерцая красным и золотым в свете белых алтарных свечей, — образ Ангела Гавриила, крылья распростёрты, словно укрывая епископа пламенем. Сантьяго был стар, но глаза его не притупились со временем, а голос был музыкален и более того — могуч. Акустика Le Dôme была чудотворной, и слова епископа отражались от потолка наверху, от изогнутых стен вокруг, наслаиваясь сами на себя, будто говорил не один, а целое множество, и словно бы отовсюду разом.

— Высочайшая цель, к какой мы можем стремиться. Истина за гранью истины. Драгоценнейший дар, что когда-либо дал нам небесный Отец, — способность любить. Любовь — это узы, что нас связывают. Якорь, что нас держит. Ветер, что позволяет нам летать. Какое чудо больше, чем любовь солдата к брату, мужа — к жене, родителя — к дитяти?

Епископ помолчал, опершись на большой, отделанный золотом том Заветов.

— Любовь не есть грех. Никакого греха не может из неё родиться, ибо никакое зло не рождается из того, что божественно. Любовь — лекарство от всех страданий. Бальзам от всякой боли. Ответ на всякий вопрос, что стоит задать. Любовь есть прощение. Любовь есть приятие. И хотя всякая земная радость должна угаснуть, любовь ваша воскреснет в царствии Отца и пребудет с ним в раю.

Бледно-голубые глаза старика встретили мой взгляд.

— Вовеки.

Сантьяго улыбнулся, простирая руки к пастве.

— Ищите любовь. Принимайте любовь. Лелейте любовь. Ступайте теперь, дети мои, и любите друг друга, и живите в верном служении Господу.

— Véris, — раздался отклик толпы.

Епископ осенил себя колесом, и все в соборе последовали его примеру, кроме меня. Хор завёл свою песнь, отмечая конец мессы, паства начала расходиться. Казалось, проповедь Сантьяго наложила на них некие чары, и, хотя меня коробило от мысли, что меня отлучили за любовь, всё же кусочек моего дважды разбитого сердца воспрянул от слов старика.

Я снова подумал о моей Астрид. О моей прекрасной Пейшенс. О радости, что они мне принесли, о благословении, каким они были. И впервые за столько времени, что я и упомнить не мог, поднимаясь, чтобы уйти, я поймал себя на улыбке их памяти.

— Шевалье.

Бормотание было тихим, но резало, как клинок палача. Я посмотрел на деда, всё ещё стоявшего на коленях, глаза устремлены на статую Спасителя над нами.

— Я хотел бы поговорить с тобой.

Я обменялся взглядом с Батистом, кивком с Лакланом, и братья мои двинулись по проходу. Целую вечность собор пустел, дед мой всё это время преклонял колени. Но наконец мы остались одни — старик ещё на коленях, а я гляжу вверх на сына Бога, перед которым больше никогда не преклоню колен.

Я отвинтил крышку фляги, вздохнув, когда обнаружил её пустой.

— Тебе хорошо служит мастер-кузнец Кортес?

Я посмотрел на деда, теперь поднимавшегося на ноги. Снова меня поразила мысль, как хорошо он состарился, — широк в плечах и твёрд рукой. В юности он, верно, был грозным воином: они с императором Александром были побратимами в былые годы, изгоняя пиратских королей Ашеве из Вечного моря. Я не мог не видеть в нём части моей мамы, а значит, и меня самого, и мне было тошно и горько, что он отверг её.

Чем бы мы могли стать, гадал я, если бы ты лишь любил меня?

— У месье Кортеса кузнечное искусство, какого я никогда не видел. Мне служат хорошо, барон. Merci.

Дед кивнул, осенив себя колесом. И, сложив руки, медленно подошёл к алтарю. Плащ его был длинным, чёрным, расшитым золотыми львами, и облик его был царственным, когда он смотрел на сына Бога.

— Когда ты отправишься на свою охоту?

— Как только закончат работу Кортес и Батист.

— Ты знаешь, где можно найти твою добычу?

— К востоку от Випера. К северу от Рейнджера. Дальше — не уверен.

— Месяцы назад мы получили весть о твоей добыче.

Дед протянул записку, запечатанную единорогом дома Августин. В былые годы тот воск был бы имперски-жёлтым, но, поскольку цветов, чтобы окрасить его, не осталось, печать была бела, как голуби, бледна на фоне золотых колец, украшавших его руку.

— Фабьен Восс взял Изабо, — сказал он. — Он пробил городские ворота и перебил всех внутри, добавив ещё тел к своему Несметному Легиону. Он наверняка повернёт к Сан-Максимиллю, когда вновь падёт зима, а за Щитом Августина — к самой столице.

Нутро моё перевернулось при этой вести: Восс уже продвинулся южнее, чем я мог надеяться, а мы всё ещё были в месяцах от его пят.

— Тогда отчего же ты не выступил на помощь императору? Ты его побратим.

Дед фыркнул.

— Александр III мёртв, Габриэль. Мои клятвы умерли вместе с ним.

— Мёртв? — прошептал я, и нутро перевернулось. — Как? Когда?

— Чёрная лёгочница. Три месяца назад. Изабелла правит императрицей одна. — Он нахмурился, глянув на записку. — Хотя юный принц Филипп определённо пишет так, будто его царственный зад уже водружён на Пятисложный трон.

— И всё же, дедушка, у тебя здесь армия. Чудо-оружие из твоего горна. Если Восс возьмёт Августин, как скоро он повернёт…

— У меня свои стены, которые надо держать. Этот город — драгоценность, желанная каждому лорду крови в Элидэне, а наши владения изрезаны гниющей нежитью. Мне с трудом удаётся оборонять собственные земли, не говоря уже о землях дома Августин. — Он расправил плечи, глядя на того ангела из витражного стекла и огня. — Я надеялся… что ты будешь оборонять их со мной.

Он глубоко вдохнул, глядя на меня глазами моей мамы.

— А однажды — вместо меня.

Я моргнул на это, нахмурившись.