Джей Кристофф – Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV (страница 15)
— Не те люди. — Тогда он посмотрел на меня — затравленный, опустошённый, такая мука была в его взгляде, что я ощутил слёзы в глазах. — Другие. В… в его п-постели. Женщины. Мужчины. Истерзанные и разорванные. Сломленные, окровавленные, разбитые, о Б-Боже, Габриэль…
— Это не твоя вина! Он заставлял тебя!
— Возможно. Но я… Часть меня…
Он повесил голову, и кровавые слёзы закапали в снег.
— Мне это нравилось, Габриэль. Я упивался этим.
Я вздрогнул, и нутро так сильно ухнуло к сапогам, что мне пришлось сглотнуть рвоту. Грудь словно раскроили, и я возвёл глаза к небесам наверху, к Богу, что смотрит, к Богу, что смеётся, и проклятие забурлило за клыками — что он сотворил такой ад для моего друга. Даже после всего, что выстрадал, Аарон оставался верен царю небесному. И вот его награда? Голод бессмертный и ад впереди?
— Я в это не верю, Аарон. Ты один из достойнейших людей, каких я знаю. Храбрейших. Вернейших.
— Верных? — фыркнул он. — Во мне больше нет веры, брат. Да и к чему она? Нет благодати в небесах для проклятых.
— Тогда ищи её в чём-то ином! Коли молитва больше не даёт утешения, добывай своё спасение из другой жилы! Любовь! Верность! Честь!
Он повесил голову, и голос его был бездушным шёпотом.
— Не важно, во что ты веришь. Но верить во что-то ты должен.
— Oui! — прошипел я, сжав его руку. — Так ты сказал мне в темнейший из моих часов, и не было слов вернее! Уверуй хоть в Батиста! В любовь, которую не утопить даже крови Никиты! Ты стоишь тысячи таких, как он, Аарон. Не дай ему сгубить тебя!
— А кто ты такой, чтобы проповедовать о вере, брат?
Глаза его уплыли к серебру на моей коже, холодному и без света.
— Ты, что не веришь ни во что?
— Аарон…
— Я пал, Габриэль. Всякая надежда на небеса оставлена. Лишь ад впереди. И коли я должен держаться цели, то она — чтобы не утащить возлюбленного в эту бездну вместе с собой. Но не проповедуй мне о спасении, брат. Ибо когда эту нежизнь у меня отнимут, когда я сойду в яму, которую так истинно заслужил, мы оба знаем…
Он встретил мой взгляд, и кровавые слёзы стояли в его глазах.
— Я увижу тебя там.
Больше он не сказал ни слова, развернулся и зашагал в тени. Я не видел смысла окликать его. Он попал в цель, и мы оба это знали. Прокляты, мы оба. По одному мрачному желанию осталось теперь вести нас: Аарону — уберечь возлюбленного сквозь этот поход в ад, а мне — отправить туда другого, прежде чем я рухну следом.
Я посмотрел на небо. Шипя свою ненависть.
Мою цель.
Мою молитву.
— Фабьен.
V
ДЕВА ИЗ ЛАЙОНСМУТА
И вот мы ехали дальше сквозь чёрные дни, тёмные тучи над головой. Резали на северо-восток через безжизненные предгорья, и тёмный хребет Михайх-на-Балох вздымался впереди. Я снова подумал о Фебе, когда мой взгляд упал на Лунный Трон, — о шёлке её кожи, об огне её крови. Жажда драла мне нутро, крутила, вгрызалась, и я отбросил все воспоминания о ней, схоронив их в пепле позади и поклявшись больше о ней не думать.
Лишь в детских сказках всем достаётся счастливый конец.
Фебе без меня лучше.
По дороге мы охотились: мелкую дичь — в котёл, а грязнокровок — в трубку. Сцеживали их кровь, чтобы наполнить тигель, и варили дозу причастия, чтобы мы с Лаки оставались сыты. Остальное доставалось Аарону. Он отказывался кормиться при нас, не желая терпеть презрение в глазах Лаклана. Возвращался в лагерь позже с запахом мёртвой крови на языке, пеплом на руках, избегая боли во взгляде Батиста.
Тяжко было смотреть, как меж ними поднимается злоба, рождённая из любви. Но водка у меня кончилась через две недели пути, и меж кошмарами о Селин, растущей неустойчивостью Пьющей Пепел и мукой моей жажды у меня и своих бед хватало, о чём тревожиться.
Сперва мы шли ходко, вверх по оссийскому побережью, но, как приливы и подати, весна пришла неотвратимо, и наш ход превратился в гребаное черепашье ползание. Снег стал жижей, а жижа — грязью. Дороги обратились в трясины по колено, что чавкали и хлюпали, точно чёрная смола, а хуже того, по мере таяния инея медленно открывались бесчисленные мертвецы, перебитые в зимних войнах Никиты. Наша дорога стала разверстой могилой, смердящей гнилью и дерьмом, кишащей мухами.
— Большинство легенд, на которых я вырос, были столько же о пути, сколько и о цели, летописец. Но, как я уже говорил, нужен сказитель получше меня, чтобы мили нескончаемой тягомотины показались занятными. По правде сказать, как ни темна и ужасна была та дорога, мы шли неделями без особых потрясений в нашей странной новой обыденности.
Лето было в самом разгаре, прежде чем настал следующий настоящий поворот в этой повести.
В тот день мы стояли на гребне высокого подъёма, щурясь в раскисшую долину, а кое-как состряпанный закат окрашивал западные океаны кроваво-красным. Аарон отлучился на разведку в поисках добычи, а Лаклан сидел в седле, выпрямившись, и смотрел в мою подзорную трубу, пока я корпел над старой картой. Я знал, что мы уже близко к баронству Леон, но не мог быть уверен без приметы, хмурясь на пергамент и кляня под нос.
— Рыбацкий городишко там внизу, — доложил Лаки. — Вернее, то, что от него осталось.
— Может, Лайонсмут? — предположил я. — Он когда-то был где-то здесь.
— Сколько лет твоей карте? — подозрительно спросил Батист.
— Старше его самого, — пробормотал Лаки.
— Древний, а?
— Да пошли вы оба, мне тридцать три, — рыкнул я.
— Скоро тридцать четыре, коли память не врёт.
— Ну, ты всё равно старше меня, умник.
— Годами, быть может, шевалье. — Батист погладил пригожую челюсть. — Но не милями.
Я фыркнул, вглядываясь сквозь сумрак в городок внизу. Грязная, кривобокая дыра, спору нет: дозорная башня, обнесённая разбитой стеной, лупоглазые домишки, привалившиеся друг к другу, точно пьянчуги при последнем зове. Но он был достаточно велик, чтобы оказаться Лайонсмутом, — одним из городов-застав на границах обширных владений моего деда.
— Всё место выглядит брошенным, — пробормотал я.
Лаклан напрягся, привстал в стременах, указывая.
— Не всё.
Я прищурился в сумрак, и солёные ветры хлестали по шрамам на щеке. Тускло и далеко я разглядел фигуру, бегущую через тлеющие поля вокруг городка внизу.
А по следу той фигуры…
— Дай-ка, — потребовал я, забрав трубу из руки Лаки.
Мой старый ученик выхватил колесцовый пистолет, пока я поднимал трубу. Теперь я видел фигуру ближе — женщина, примерно моих лет, мчалась к городу, лицо красное. На ней была добротная кожа, сапоги до колен, чёрные, как полночь, волосы длиной с её рост струились позади. Лицо и колени измазаны грязью, руки ярко-красны от крови. А позади, рыча и кувыркаясь сквозь давно сгнившие виноградники, неслось больше дюжины…
— Порченые, — прошептал я.
— За Сан-Мишон! — вскричал Лаклан.
Он вонзил каблуки в бок Виктории, и сосья сорвалась с места, копыта загрохотали. Мы с Батистом последовали, галопируя в кильватере Лаклана, и Батист выхватил из седла сребростальной молот. Время в пути почти залечило его сломанную руку, но он всё ещё берёг её, и закалённые у горна кулаки сомкнулись на рукояти. Моя же рука сомкнулась на эфесе Пьющей Пепел, вытаскивая её в заплесневелое летнее зловоние под песнь звёздной стали.
Я моргнул, стиснув зубы, пока Аржен кипел подо мной. Грохоча вниз по грязному склону к бегущей женщине, я бросил взгляд на клинок в руке.
— Что?
Я снова моргнул, узнав в последнем слове что-то похожее на своё имя. Язык, на котором говорила Пью, был певучим, дивным, наделённым красотой где-то за гранью музыки, но, хотя она, похоже, по крайней мере узнавала меня…
— Я не понимаю ни единого, мать его, слова, Пью!
Мы влетели в лощину под склоном, дёрн брызнул позади, Аржен — машина из мышц и кости подо мной. Сквозь сумрак я видел нашу деву в беде, что неслась через поля к рыбацкому городку, а порченые настигали сзади. Мы стремительно резали ей наперерез, ещё слишком далеко, чтобы помочь, но, если бы она повернула к нам…
— Сюда, мадемуазель! — взревел Лаклан. — К нам!
Она глянула в нашу сторону, спотыкаясь и задыхаясь, но, вместо того чтобы обрадоваться при виде спасителей, казалась сбитой с толку. Теперь, вблизи, я увидел, что на одном глазу у неё кожаная повязка, а одну сторону лица покрывает страшный ожоговый шрам. И, вместо того чтобы повернуть к нам, она продолжала мчаться, петляя зигзагом к городку. Стены были каменные, но поросли теневиком и светящейся марьиной травой, обвалились в дюжине мест. Двойные статуи львов стояли у пустой арки, ворота давно пали. Никакой защиты вовсе.
— Какого чёрта она… — Я набрал воздуху и взревел: — Какого чёрта ты ДЕЛАЕШЬ?