Джей Кристофф – Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV (страница 13)
— Полегче, Лаки, — пробормотал я.
— Да пошёл он. У всех нас на этой дороге своя доля бед. Но только один из нас блеет об этом, как овца на сносях. Этот изнеженный хлыщ мог бы свалиться в бочку с сиськами и вылезти оттуда с одной лишь жалобой на устах.
Руки Аарона сжались в мраморные кулаки.
— Раздавить бы тебя, как…
— Попробуй, неженка. Я вырву твои детские голубые гляделки через твою же жопу.
— Никто ничего ниоткуда не вырывает, — рыкнул я. — Полегче, Аарон.
— Ты на его стороне?
— Вы оба на одной стороне. На моей. А теперь раскрути свои гребаные панталоны, пока я не вбил в вас обоих немного разума.
— К чёрту всё это, — сплюнул Аарон, развернулся и зашагал прочь.
— Ага, иди-ка ты нахер, — крикнул Лаки ему в спину. — Глядишь, отыщешь там чувство юмора, пока дуешься. Или хоть способ выдернуть палку из своей расфуфыренной задницы!
У костра повисла тишина, нарушаемая лишь движением лошадей, потрескиванием пламени да мягким шагом удаляющегося Аарона. Батист смотрел на Лаки, постукивая единственной здоровой рукой по коже одежды.
— Бьюсь об заклад, на похоронах ты просто отрада.
— Слушай, прости, — раздражённо вздохнул Лаки. — Но он меня до белого каления доводит. Знаю, у него ворох дерьма на тарелке, но мы все только что прошли через ад.
— Он был лордом Авелина. До того, как его разрушили. Дарованием Серебряного Ордена — до того, как его изгнали из Сан-Мишона. Наследником обширного баронства — до того, как и это у него отняли. Я прожил с Аароном де Косте половину жизни и говорю тебе истинно: больше всего на свете мой возлюбленный ненавидит чувствовать себя бессильным. — Чернопалый посмотрел на Лаклана сквозь пламя. — Как, по-твоему, он себя чувствовал, когда Никита заставил его преклонить колени?
— Он жаждет, — сказал я, встретив глаза Батиста. — Ему надо насытиться.
— И как, по-твоему, от этого ему на душе, Габриэль?
— Мне не надо гадать. Я знаю. Но эта его свара с Лаки начинает изматывать.
Батист пожал плечами.
— Он ревнует.
Я фыркнул, вскинув бровь.
— К этому мелкому ослоёбу?
— Эй! — Лаклан швырнул в меня снегом. — Не смей так о своей мамаше.
Батист вглядывался во тьму, где исчез его возлюбленный.
— Аарон всегда хранил мне верность в сердце. Даже в объятиях Никиты он любил меня по-настоящему, я это знаю. Но часть его любит и тебя, Габ. Может, такими путями, в которых даже сам Аарон не готов признаться. И слушать, как вы двое толкуете о днях своей славы? Как штурмовали стены, отбивались от брачных предложений и были посвящены в рыцари императрицами, пока Аарону пришлось жить в изгнании и позоре?
Батист встретил мой взгляд и вздохнул.
— Это ведь должно было стать его судьбой, Габриэль. Его историей. Что ж удивляться, что он завидует человеку, которому и впрямь довелось прожить её с тобой?
Лаки покосился на меня при этих словах, помешивая похлёбку, плотно сжав губы. Батист поднялся, поморщившись, поправил перевязь.
— Пойду-ка поговорю с ним.
— Не уходи далеко, — предостерёг Лаклан. — У тьмы есть зубы.
— Мне ли не знать.
С коротким кивком Батист побрёл в мёртвый лес. Вздохнув, я наполнил две миски, одну подал Лаки. Мы сидели в молчании, каждый боролся с собственными мыслями, а я запивал клубни новой водкой. Спиртное моё стремительно кончалось, а без выпивки, что притупляла её, моя жажда лишь усилится.
— Стоит нам вышвырнуть его бескровную задницу из этой лодки, Габ, пока он нас не потопил.
Подняв взгляд, я обнаружил, что глаза Лаки устремлены на меня, и огонь костра плясал на изумруде.
— Я знаю, вы дружили, когда были мальцами. Знаю, ты любишь его, как…
— Брата. И он мне брат. Тот, с кем я прошёл сквозь ад. Мы с Аароном вместе выиграли Битву при Близнецах, Лаклан. И когда Велленский Зверь подобрался к нашим глоткам, именно Аарон открыл нам свои ворота. Без него Диор была бы м…
Голос мой сорвался, осёкся, и мысль о её утрате накрыла меня, точно саван. Глядя в темноту, я вообразил, будто различаю теперь силуэты меж деревьев, и запах ландыша повис в воздухе с музыкой смеха маленькой девочки. Две фигуры ждали за краем света костра, бледные, как трупы, увитые всем великолепием ночи. Первая — тёмный ангел, мушка на лице, по форме похожем на разбитое сердце. Вторая — крохотное чудо, мамины волосы и папины глаза, смотрела на меня через стену смерти. Но между ними — этими бледными тенями двух моих утраченных любовей — теперь, чудилось мне, я мог разглядеть и третью.
— Он тебе больше не брат, Габ. Он вампир.
Я сильно моргнул, изгоняя этих призраков, и впился взглядом в старого ученика.
— Он обращён всего несколько месяцев назад. Аарон, может, и не тот человек, каким был, но у него не было времени стать чудовищем.
— Я слыхал, как мэргеннский люд толковал о нём перед моим отъездом. Шептали страшилки про будуар Черносерда и про то, чем эти двое там занимались.
— Он был порабощён, Лаки. Точно так же, как и ты. Но когда я нашёл тебя в Бах-Шиде — бледнокровного сына самого грозного Толиева, — я предпочёл поверить, что ты можешь стать большим, чем то, чем тебя сделали. После всего, что мы прошли, я обязан дать Аарону ту же меру веры.
— Ты мой брат, Габ. Мой капитан. Я обязан тебе жизнью, и коли ты вознамерился довериться пиявке — будь по-твоему. Но прости, коли я этой веры не разделю. Я лишь молюсь, чтоб он её оказался достоин.
Я кивнул, проведя большим пальцем по чернилам на руках.
— Я тоже.
Глаза мои уплыли к мёртвому лесу, в который ушёл Аарон. Бледные тени поднимались среди запаха ландыша. На миг воспоминание о моей Астрид было таким острым, что едва не вскрыло меня до кости: мягкое дыхание и ещё более мягкие руки, клыки, скользящие по покрывшейся мурашками коже, зверь во мне, поднимающийся, бесконечный и змеиный. Я затолкал его обратно в сапоги, набил трубку дрожащими руками и склонился к огню, втянув полную грудь красного. Причастие хлынуло сквозь жилы — ничего близкого к настоящему, но достаточно, чтобы голод отступил в тени.
Выжидая.
— Их долго нет, — пробормотал Лаклан.
Я моргнул на это, ресницы тяжелы, глаза затуманены багряной пеленой. Я сделал ещё затяжку, задержал дыхание, один в кровяно-тёплом красном за веками, пока Лаклан не заговорил снова.
— Может, нам стоит…
— Я схожу, — вздохнул я, красный и бурлящий. — Ты останься, присмотри за лошадьми. Постарайся не насрать никому в сапоги, пока меня нет.
Он усмехнулся на это, глянув на снаряжение Аарона.
— Ничего не обещаю.
Я медленно встал, голова кружилась от кровоблаженства, и я знал, что это ощущение скоро схлынет, но был ещё слишком им полон, чтобы тревожиться. Бредя к мёртвому лесу, я остановился на грани света и обернулся к одинокой фигуре, несшей дозор у пламени.
— Я рад, что ты здесь, Лаклан. Раздоры в сторону — нет в этом мире никого, кого я хотел бы видеть рядом на этой дороге сильнее тебя.
— Твоя спина. — Он подмигнул. — Мой клинок.
— Я ненадолго.
— Помни выучку, когда заговоришь с ним. Он сын Илон. Закон второй, да?
— …Яд нежити со словами втечёт тебе в уши.
Я ступил во тьму, и бледнокровные глаза мои видели верно в этом нескончаемом сумраке. Причастие заставило каждое чувство звенеть: зрение, слух, обоняние — всё острое, как лезвие меча. Мёртвые деревья были увешаны гирляндами промёрзшего грибка — теневиком, плеснеплётом и побирушкой, — но я теперь видел на сосульках мелкие капли, предвестники грядущей оттепели.
Я шёл по следам в сером инее, поражённый, как мертвенно всё вокруг застыло. Когда я был мальчишкой, ночные дебри были шумными местами, полными криков охотничьих птиц, писка неосторожной добычи, ветра, шепчущего в листве. Но теперь листва вся опала, охотники и добыча мертвы, мертводнь осел над этими землями, как саван. Всё, что я слышал в той одинокой тьме, — сдвиг тающего инея, гул сердца и далёкий, почти на грани слуха, звук голосов.
Поднятых в гневе.
Батист и Аарон, оба кричали — знакомый напев любовной ссоры. Я колебался, вторгаться или нет, пока не услышал грохот, яростный рёв Аарона, и, подняв нос к ветру, не уловил слишком уж знакомый запах.