Джей Джессинжер – Заставь меня согрешить (страница 63)

Затем снова засыпаю.

Одно маленькое утешение: мне ничего не снится.

В течение следующих нескольких дней Грейс и Кэт по очереди присматривают за мной. Они наполняют мой холодильник едой, стирают мои вещи, готовят мне еду, молча поддерживают меня, когда я вдруг начинаю плакать. Я отказалась разговаривать с родителями, но девочки позаботились и об этом, заверив их, что со мной все в порядке и что мне просто нужен отдых.

Возможно, мне нужно нечто большее, чем просто отдых. Возможно, мне нужен рецепт на сильные обезболивающие и длительное приятное пребывание в одном из тех мест, где милая дама в белой униформе говорит очень тихо, пока катает вас в инвалидном кресле по тихим садам.

Но постепенно, в течение следующих нескольких недель, ко мне возвращаются силы.

Вместе с ними приходит ужасная, жгучая ярость. Я ловлю себя на том, что смотрю на случайные острые предметы — ножи, ножницы, заточенное острие карандаша — и представляю, как вонзаю их в шею Эй Джея.

Эти мысли немного пугают, но это лучше, чем бездонное отчаяние, которое поглотило меня раньше. По крайней мере, ярость придает мне сил.

Я возвращаюсь к работе и заново учусь улыбаться. Хотя это неискренне, большинство людей либо не замечают, либо им все равно. Кэт и Грейс, конечно же, замечают и переживают, но я думаю, они просто рады, что я выбралась из своей пижамы и вернулся в то, что считается реальным миром.

Хотя это не так. Реальный мир вернулся в полуразрушенный отель на холмах, в комнату, освещенную свечами, где звучит оперная музыка, где есть трехногая собака и человек, который показал мне, как выглядит счастье.

Здесь, там — это все иллюзия. Все ненастоящее. В любом случае для меня уже ничего не имеет значения.

Я аккуратно складываю свою коллекцию красивых птичек-оригами в коробку, хотя часть меня хочет сжечь их, и прячу ее под грудой старых одеял в дальнем углу шкафа. Может быть, когда-нибудь я смогу смотреть на них без желания закричать, но пока они погребены, как и мое сердце.

Проходит июнь, затем июль. Я не читаю газеты, не смотрю телевизор, не сижу в интернете. Я не хочу случайно увидеть его. И мне невыносимо слушать радио. Я не хочу, чтобы мне напоминали обо всем, что я потеряла.

Обо всем, чего никогда не было.

Несколько раз у меня возникало пугающее ощущение, что за мной наблюдают, но когда я оборачивалась, никого не было. Я убеждаю себя, что мне это кажется. Никто больше за мной не следит.

Затем наступает август, и колесо судьбы снова приходит в движение.

Глава 37

Хлоя

Вегас. Я была здесь всего один раз и теперь понимаю, почему больше не возвращалась. Я чувствую в воздухе запах отчаяния.

— Вот это я понимаю, сучки!

Кенджи в черных замшевых ботинках на платформе, обтягивающих фиолетовых бархатных брюках, шелковом шарфе цвета фуксии и длинном черном кожаном плаще, несмотря на то, что на улице больше 38 градусов, врывается в наш номер в отеле «Уинн» с распростертыми объятиями и широченной улыбкой на лице.

Должна признать, номер потрясающий. На самом деле это не люкс, а вилла площадью около трехсот квадратных метров с балконами, отдельным массажным кабинетом, панорамным видом на поле для гольфа и столовой на десять персон. Повсюду стоят букеты из свежих цветов, наполняя воздух нежным ароматом орхидей и роз. В центре обеденного стола из красного дерева стоит самая большая подарочная корзина, которую я когда-либо видела. К ней прилагается персональное письмо от Стива Уинна, в котором он приветствует нас на своем курорте.

Странно иметь знаменитую подругу.

Кэт и Кенджи живут в одной спальне, а мы с Грейс — в другой. Это девичник Кэт. Я решила постоянно улыбаться, чтобы они перестали косо на меня поглядывать, явно гадая, как я справляюсь после того, как меня выбросили, как дерьмо из туалета самолета. От этого мне хочется кричать.

— Ладно, кто хочет выпить?

Как и Кенджи, Грейс одета явно в духе Вегаса: высоченные шпильки, тонны подводки для глаз, волосы, зачесанные наверх, и бирюзовое мини-платье от «Валентино», такое короткое, что я уверена: ее киска вот-вот покажется. Она стоит у большой изогнутой барной стойки, возвышающейся над тремя рядами бутылок, и в предвкушении шевелит пальцами.

— Ты знаешь, что мне нужно, подруга.

Кэт бросает сумочку на диван и снимает туфли. Она направляется в сторону спальни. Грейс кивает.

— Маргарита: со льдом, с соленой каймой и текилой «Патрон Сильвер». Будет сделано. Кенджи?

— У нас есть скотч «Хендрикс»?

Грейс смотрит на выставленные бутылки, затем поднимает одну.

— Да.

— Я буду коктейль «Гамлет». — Он снимает кожаную куртку, откидывает воротник рубашки, а затем эффектно падает на длинный диван из светло-коричневой кожи и блаженно вздыхает.

— Хлоя?

Когда я думаю о том, чтобы выпить, у меня сводит желудок. В последнее время это происходит часто. Я отказалась от половины продуктов: мне противно все, от заправки для салата до тофу, который я обычно люблю. И впервые за много лет мне хочется мяса.

Эй Джей не только разбил мне сердце, но и лишил меня аппетита.

— Спасибо, я буду просто газированную воду.

Грейс смотрит на меня так, словно я только что призналась ей, что замышляю государственный переворот.

— Газированную воду? — Она смотрит на Кенджи. — На каком языке говорит эта странная женщина? Я не понимаю ни слова. — Грейс снова обращает внимание на меня. — Это девичник или нет?

Не стоит спорить. Я всегда могу вылить свой напиток в раковину, пока никто не видит.

— Ладно, я буду водку со льдом.

— Вот это по-нашему!

Откуда-то из глубин виллы доносится крик Кэт: — Эй, ребята! Идите посмотрите спальни! Они огромные!

Не успеваю я сделать шаг, как меня так сильно начинает тошнить, что я закрываю рот рукой и бегу в ванную. Я слышу, как Грейс зовет меня по имени, но не могу остановиться: содержимое моего желудка вырывается наружу, и оно мчится со скоростью экспресса. Я едва успеваю добежать до туалета, как меня начинает тошнить прямо в унитаз.

— Боже, милая, что ты съела? — Грейс последовала за мной в ванную. Как и подобает хорошей подруге, она отводит мои волосы от лица, пока я кашляю и сплевываю.

— Ничего. Я весь день ничего не ела. — По моим щекам текут странные, безэмоциональные слезы, которые всегда сопровождают рвоту. Я опускаюсь на пол и прислоняюсь к стене, тяжело дыша и чувствуя, как сводит желудок. Грейс протягивает мне салфетку, и я сморкаюсь. Затем провожу тыльной стороной ладони по лицу, вытирая влагу со щек. — Тошнота накатила так неожиданно.

— Видела бы ты свое лицо, оно совсем зеленое. — Грейс включает воду в раковине, смачивает полотенце и протягивает его мне, чтобы я могла вытереть лицо. Она шутит: — Это же не утренняя тошнота, верно?

Мир замирает.

Часы перестают идти, птицы — петь, земля — вращаться под моими ногами. В моей голове нарастает шум, похожий на вой тысячи волков. Я считаю, потом пересчитываю, потом снова считаю. И медленно поднимаю на нее взгляд. Мои глаза, которые я только что вытерла насухо, снова наполняются слезами.

— Грейс, — шепчу я.

Ее губы приоткрываются. Она смотрит на меня в безмолвном ужасе и недоверчиво качает головой.

— Нет.

— Я не знаю. Кажется… кажется, у меня задержка. Я не могу… я не обращала внимания. Мне было так… так… — Мой мозг отключается. Он не может смириться с тем, что складывает воедино, поэтому просто полностью отключается, и я тупо смотрю на Грейс с открытым ртом.

Она опускается на колени передо мной. Ее лицо бледнеет. Подруга сжимает мое запястье так крепко, что мне становится больно.

— Подумай. Когда у тебя были последние месячные?

Я сглатываю. Тонким, дрожащим голосом я говорю: — Май. Начало мая.

Ее глаза широко раскрываются.

— А сейчас начало августа.

Меня начинает трясти.

— Нет. Этого не может быть. Я… это просто из-за того, что я была в депрессии, неправильно питалась, слишком много работала и… и…

Когда у меня заканчиваются нелепые оправдания, я умоляюще смотрю на Грейс, взглядом прося дать мне другое объяснение. Она медленно выдыхает и опускается на пол рядом со мной.

— Есть только один верный способ выяснить это. Тебе нужно сделать тест на беременность.

Пожалуйста, Боже. Пожалуйста. Не допусти, чтобы это случилось со мной. Не сейчас. Не после всего, через что я прошла. Только не это.

— Мы не можем сказать Кэт. Это ее главные выходные. Я не могу все испортить.