Джереми Бейтс – Беги (страница 48)

Мне хотелось подобраться к Салли сзади и обнять ее. Я знал, что нам обоим стало бы теплее, но не решился. Когда она раньше обхватила меня, это было естественной реакцией на страх, а не что-то запланированное. А потом, обниматься рядом с одиноким Хомяком – вряд ли по отношению к нему это справедливо.

В итоге мы долго молчали. О чем говорить, когда в цирковом фургоне по соседству оборотень доедает человека? Да и говорить не хотелось. Я был не только испуган, но и зол. Я не мог понять, почему такое происходит именно с нами, и почти ненавидел весь мир, как нередко бывало после смерти Бриттани.

Думать о Бриттани не хотелось, но как о ней не думать, если на моих глазах оборотень разорвал глотку помощнику шерифа? Я не видел, как собака вцепилась в горло моей сестренке, но видел смертельную рану у нее на горле. Интересно, как Бриттани выглядит сейчас, в маленьком гробике под вязом на кладбище Сисайд? Я проходил мимо кладбища каждый день по пути из школы. Если шел один, иногда перелезал через низкий заборчик из трех перекладин и подходил к ее могилке. Среди надгробных памятников было много поломанных, покосившихся и заброшенных, но могилка Брит была ухоженной, у основания всегда свежие цветы – значит, мама приходила сюда чаще, чем нам об этом рассказывала. Я никогда на кладбище не задерживался. Было трудно смотреть на надгробие Бриттани и осознавать, что она лежит под ним из-за меня. Больше никаких дней рождения, никаких рождественских праздников и Хеллоуинов, никакого мороженого или тортиков. Вообще ничего.

В конце концов мне удалось отключить мысли о Бриттани, и, чтобы как-то поднять себе настроение, я стал думать о комиксах «Шпион против шпиона», которые читал в последнее время. Я даже взял и придумал собственный комикс. Оборотень стал у меня Черным шпионом, а сам я – Белым. Я подхожу к одной из перекладин на боковине фургона и в несколько поворотов кисти просто ее отвинчиваю. Идет дождь, но я выбираюсь наружу и подкрадываюсь к другому фургону, где Черный шпион допрашивает помощника шерифа и так увлекся, что меня даже не замечает. Я подтаскиваю стол, ставлю на него два коктейльных бокала, в один наливаю нитро, в другой – глицерин. Потом прячусь за дерево и звоню в звоночек. Черный шпион выходит из фургона, а из леса появляется цыганка, вместе они садятся за стол. Поднимают бокалы, чокаются… и ба-бах!!! Оба разлетаются на мелкие кусочки.

Я довольно хмыкнул, и Хомяк спросил:

– Что смешного?

– Думал, как взорвать оборотня и цыганку.

– И как же?

– Нитроглицерином.

Издалека донеслись раскаты грома. Гроза двигалась в нашу сторону, я нутром чуял ее приближение.

– Папа однажды сказал мне, что смерти не заслуживает никто, – сказала Салли, глядя в пол. – Мы смотрели фильм, и там плохой парень улепетывал в дилижансе, тут появился индеец, выпустил в него стрелу и убил наповал. Я тогда сказала: «Так ему и надо, заслужил». А папа сказал – нет, потому что всегда есть вероятность, что человек изменится к лучшему. – Она помолчала, потом продолжила: – Раньше я в это верила. А теперь нет. За то, что цыганка превратила шерифа в оборотня и заперла его с помощником, она заслуживает смерти. Она же знала, что будет дальше.

– Если выберемся отсюда, – сказал Хомяк, – обязательно расскажу папе, что она сделала, тут она и получит по заслугам. – Это замечание было встречено угрюмым молчанием. – Не если, а когда, – поправился он, поняв, что ляпнул не то. – Когда выберемся отсюда.

– И что твой папа сделает? – спросил я, просто чтобы что-то сказать.

– Прострелит ей голову серебряной пулей, – не растерялся он. – И поделом ей.

– Твой отец бухгалтер, – напомнил я. – Где он возьмет серебряную пулю?

– И покажет тебе дулю, – брякнул он, потом добавил: – Понял?

– Что я должен понять?

– Что ты Беня-варенье! – заявил он и разразился своим дурацким квакающим смехом. Мне вспомнилась карточка с «Детками из мусорного ведра», которую он нарыл в коробочке у Джастина Ги. Я сказал:

– Лучше Беня-варенье, чем Чак-хомяк.

– Да он не хомяк, а блевак. – Салли засмеялась. – Кто блеванул мне в бассейн?

– Ты недалеко от меня ушла. Вон сейчас как вывернуло.

– Тебя тоже.

– Салли-загоралли, – стал дразниться он, и я представил карточку в коллекции «Деток из помойного ведра»: русалка нежится в банке сардин.

Перестук капель по крыше фургона унялся. Послушав минуту и ничего не услышав, я предположил:

– Наверное, оборотень наелся.

Хомяк и Салли сосредоточенно прислушались. Салли кивнула.

– Похоже, ты прав.

– Может, проверишь? – сказал Хомяк. Я нахмурился.

– Зачем?

– Убедиться, что он и правда наелся.

– Раз затих, значит, наелся.

– Может, он вылез из фургона? И хочет добраться до нас?

Я нахмурился еще больше. Прикалывается он, что ли? Но мысль о том, что оборотень вылез из клетки, мне совсем не понравилась. Я поднялся.

– Бен! – Салли схватила меня за ногу. – Не надо.

– Я только краем глаза.

– Вот и незачем тебе видеть… что там осталось.

– Я быстро.

Сделав шаг в сторону – ее рука упала с моей ноги, – я подошел к углу фургона, где занавеска прилегала к деревянной стенке. Чуть отодвинув ткань, выглянул. Набежавшие с дождем облака закрыли луну. Облик ночи изменился, чернота стала глубже, гуще, угрюмее.

Но мои глаза за последний час уже привыкли к темноте и меня не подвели. В соседнем фургоне на полу навзничь лежал помощник шерифа. От шеи до ботинок одежда содрана, а тело объедено до костей. Голова осталась нетронутой и была на своем месте, обманчиво живая поверх скелета.

Оборотень никуда не делся. Он свернулся калачиком в углу фургона – наверное, спал.

Я отпустил занавеску. И она быстро скрыла от глаз ужасающую картину.

Глава 41. Гроза

Спать я не мог. Салли была права. Незачем мне было на это смотреть. Помощник шерифа – то, что от него осталось, – накрепко врезался мне в память, и я подозревал, что теперь мне от этой картинки уже никогда не избавиться и не уснуть.

Кроме всего прочего, затишью пришел конец, и в небе прямо над нами начался концерт хеви-метал-группы. Ветер завывал истеричным фальцетом, а хлопающие ветки и шелестящие листья выступали на подпевках. Дождь отбивал дробный ритм на крыше фургона, космическим контрабасом громыхал гром. Молнии стробоскопом подсвечивали черные грозовые тучи изнутри, выхватывая из темноты бледно-лиловые и голубые космы. Иззубренные золотые вилы ослепительно вспыхивали, оставляя следы на сетчатке.

Хомяк оставался безразличен к рок-н-ролльному шоу, которое закатывала природа. Он лежал в отключке на животе и громко храпел себе в руки, сложенные под головой. Салли бодрствовала. Чуть раньше она придвинулась ко мне и взяла мои руки в свои. Казалось бы, простой жест, но тогда он значил для меня больше всего на свете. Ведь мы в этом – что бы это ни было – вместе, и выбираться будем тоже вместе. Выберемся – в этом я не сомневался.

Почти не сомневался.

Она положила голову на мое плечо, ее волосы щекотали мне ноздри. Наверное, подумал я, просто хочет отдохнуть – хотя вряд ли такое возможно, – и приобнял ее за плечо. Она приткнулась ко мне еще ближе. Но, кажется, ей было неудобно, и она прилегла, положив голову мне на колени.

Посмотрела на меня.

– Ты не против?

То ли она эти слова произнесла, то ли просто обозначила – пулеметные очереди дождя перекрывали все другие звуки.

Я кивнул, и она прикрыла глаза. Скоро по ее дыханию я понял: заснула. Я молча смотрел на нее, восхищался ее красотой и обещал себе защитить ее от всех напастей.

Но вдруг понял: что я могу, жалкий мальчишка? Какие у меня шансы против стаи оборотней? Даже папиного пистолета нет. Будь я старше, крупнее, сильнее… да и то, что бы это изменило? Помощник шерифа вон какой был здоровяк, а что толку?

Я стиснул зубы и стал смотреть сквозь перекладины боковины фургона, которую мы не укрыли занавесью.

Гроза терзала черную ночь, взвихряла пахнувший озоном холодный воздух. Тонюсенькие ледяные капли дождя шлепались на деревянный настил у края клетки и собирались в крошечные мерцающие озерца. Вспыхнула молния и озарила все небо белым светом, показывая весь свой первозданный гнев. Следом громыхнул гром, будто небо треснуло пополам. Я вздрогнул и крепче сжал Салли. Следующая вспышка молнии была не менее яркой и всепоглощающей, и в затопившем все белом свете я вдруг увидел на земле какое-то движение, что-то метнулось между деревьями.

Тьма уже вернулась, накинув на лес темный плащ.

Но я знал, что именно я видел.

Все мое нутро пронзил жаркий страх. Я сидел не шевелясь, боясь даже мигнуть.

Следующие молния и гром – Армагеддон света и звука – ударили одновременно.

Среди деревьев, чуть ближе, чем десять секунд назад, когда я увидел его впервые, стоял оборотень. И на сей раз, когда молния с шипением погасла, я не потерял его в темноте.

Несколько секунд он стоял неподвижно и смотрел прямо на меня. Потом направился к фургону, двигаясь на двух ногах, как человек, и на какую-то наивную секунду мелькнула надежда, что это и есть человек. Но, конечно же, я просто дурил себе голову. Все стало ясно еще до того, как он приблизился ко мне и я увидел его налитые кровью злобные глаза.

Снова молния, снова гром. Мы были в эпицентре грозы. Но сейчас эта гроза была словно в другом измерении.

Оборотень оказался голой женщиной. Подходя ближе, она принюхалась, повернула голову в одну сторону, потом в другую, движения порывистые, как у ящерицы. У фургона она остановилась. Красные, будто подсвеченные изнутри глаза оглядели Хомяка, потом Салли и остановились на мне. Казалось, эта мерзость могла вылезти из задницы самого Сатаны. Лицо как у гаргульи, не человеческое, но и не звериное, нечто среднее, одновременно знакомое и незнакомое – жутче смеси не придумаешь. Тело мускулистое, но истощенное, будто ожило сбитое на дороге животное, с прилипшими к пепельно-серой коже клочьями свалявшегося меха.