Джереми Бейтс – Беги (страница 47)
Я подошел со стаканом к окну, зажег сигарету. В голове уже шумело от алкоголя, но я решил, что могу постучать по клавишам еще часок, пока пишется, пока не напьюсь окончательно.
Затянувшись напоследок сигаретой, я выстрелил ею, выкуренной только наполовину, в окно. Чувство тревоги ничуть не отступило. Я вдруг остро ощутил сердцебиение, казалось, сердце бьется быстрее обычного. Вдруг пришла мрачная мысль: а ведь оно в любую секунду может остановиться, и я упаду замертво, так и не дописав книгу.
«И кто об этом узнает, – пробилась на поверхность хмельная мысль. – Кому вообще есть до меня дело?»
Внизу на улице горел красный сигнал светофора, машины ждали, когда он сменится на зеленый. Ремонтники расставляли оранжевые конусы вокруг канализационного люка, который собирались открыть. Перед уличным продавцом хот-догов, которые я часто покупал по дороге домой, стояла дама в зимней куртке поверх длинного платья. По парку Дьюи-Сквер шла пожилая пара, мужчина опережал женщину на несколько шагов.
Все идет своим чередом.
И пойдет дальше, буду я жить или умру.
Я отхлебнул хорошую порцию виски. Оно меня немного успокоило, и я сделал еще глоток, допив стакан до дна.
– Да уж… – буркнул я про себя.
– Да пошло оно, – выругался я, пошел на кухню и налил еще виски, опустошив бутылку, а потом открыл следующую, чтобы наполнить стакан как следует.
Конечно, я часто думал о той ночи на Райдерс-Филд, но никогда о ней не писал, а писать и вспоминать – это совершенно разные вещи. Те события никогда не пробуждались в голове с такой ясностью и живостью, как в последние несколько дней, и становилось все труднее поверить, что оборотней я выдумал. Ведь помощник, обращаясь к Хомяку, произнес эту фразу: «Теперь мне кранты»? Произнес. Но зачем это говорить, если шерифу просто плохо? Почему он так боялся шерифа? И с какой стати мы хотели его застрелить? Нам бы такое в голову не пришло, если бы его просто прошиб понос.
И было кое-что еще, что не позволяло отмахнуться от моих воспоминаний, как от ложных и ошибочных.
На моей стороне была наука.
Я основательно изучил литературу об оборотнях, и, хотя быстрое превращение человека в громадного зверюгу прекрасно смотрится в кино, с научной точки зрения такое невозможно. Для физиологических изменений и увеличения массы тела нужна энергия, то есть подпитка белком, сахаром, жирами и так далее. Другими словами, человек в период превращения должен постоянно есть, и этот период может растянуться на недели. Даже если изначально он весил бы шестьсот фунтов и обладал достаточным запасом массы, при превращении в крупного зверя за несколько часов выделится столько тепла, что жертва просто зажарится насмерть.
С другой стороны, если оборотни – вовсе не чудовища размером с медведя, а тощие хиляки, если изменения не столь значительны и не требуют наращивать новые кости и ткани – тогда быстрое превращение человека в… неизвестно во что… возможно.
Возникает вопрос: мог ли я, ребенок, пытаясь как-то справиться с полученной на Райдерс-Филд подавленной травмой, переосмыслить происшедшее и принять наших похитителей за оборотней? Вполне возможно. Но тогда встает и другой вопрос: мог ли я в своем воображении принять их за оборотней, возможных с научной точки зрения, или это были бы оборотни, с какими я был знаком в рамках массовой культуры?
Я взглянул на компьютер. На экране был вордовский файл, содержавший мою историю, курсор на последнем написанном предложении призывно подмигивал.
Черт с ним, с волнением. Я решил выкурить еще одну сигарету – отложить возвращение в темную зону в моей голове, где в последние дни проводил так много времени.
Глава 40. Трапеза
Я понял, что налитые кровью глаза шерифа смотрят не на меня. Они смотрели на Салли. В этих глазах уже не осталось ничего от шерифа Сэндберга, но они не были холодными и змеиными. В них пульсировала горящая жажда и – я был в этом уверен – похоть. С немыслимой скоростью оборотень кинулся на стенки своей тюремной камеры. Мускулистые руки прорвались сквозь перекладины и потянулись к нам, на конце каждого пальца красовался зловещий искривленный ноготь.
Мы в ужасе закричали. Не думая, что делаю, я заслонил собой Салли. Она обняла меня сзади и сжала руки.
Оборотень продолжал бессмысленно метаться, пытаясь добраться до нас, и я мимоходом заметил, что серый мех уже покрыл почти все его тело и тело это под грубой шерстью явно исхудало. Грудина и ребра выпирали из-под посиневшей кожи отвратительным рельефом. Пустой живот болезненно втянулся в таз, парой крыльев торчавший с обеих сторон над коричневыми штанами. Плечи превратились в бугристые шары, горло запало и ссохлось.
«Неудивительно, что чудище так хочет до нас добраться, – мелькнула мысль. – Оно умирает от голода!»
Крепко вцепившись в перекладины фургона, оборотень в прыжке начал бить по ним голыми ногами, вкладывая в удары всю силу нижней части своего тела. Поняв, что эти попытки бесплодны, он сунул меж перекладин голову, брызжа слюной, защелкал челюстями – и получил по морде ботинком.
На секунду он застыл, но тут же накинулся на решетку с леденящей душу яростью.
Разинув рот, я уставился на Хомяка. Он стоял рядом со мной в одном ботинке и ухмылялся, как обычно, когда знал, что сотворил какую-то глупость, но оно того стоило.
– А что? – спросил он, пожимая плечами. – Он все равно нас не достанет.
– Прицел что надо, – похвалил я, а сам подумал: вот бы он так целился, когда бросал пистолет.
– Имей в виду, – сказала ему Салли, – если он из фургона вылезет, в первую очередь накинется на тебя.
– Как он вылезет? – возразил Хомяк, хотя бравады у него поубавилось. – Каким образом? Он заперт, как и мы.
– Цыганка может прийти и выпустить его.
– Зачем ей это надо?
– Потому что теперь он – один из них. Он на их стороне.
Хомяк побледнел.
– Не боись, – успокоил я его. – Ему еще надо в наш фургон забраться. А как? Только если разрешит цыганка. Но если разрешит, хана нам всем.
– Спасибо за разъяснение. – Салли разжала руки и показала на оборотня. – Смотрите, успокаивается.
Оборотень не отпускал решетку, но уже не тряс ее, а высунул наружу поднятый нос и стал принюхиваться – такие же звуки раньше издавало чудовище на крыше фургона. А потом медленно повернул голову к помощнику шерифа, который неподвижной статуей скорчился на четвереньках в заднем углу фургона.
– Ой, не хочу я на это смотреть, – простонал Хомяк.
Непонятно, как оборотень не заметил помощника шерифа раньше. Наверное, первыми он увидел Хомяка, Салли и меня и, сгорая от желания добраться до нас, не понял, что в фургоне с ним тоже есть человек. К тому же он в первую очередь хотел Салли, по крайней мере, пока Хомяк не шваркнул ему по морде ботинком: возможно, исходивший от нее аромат – запах женщины – привлекал его сильнее всего.
Впрочем, не все ли равно?
Теперь оборотень осознал, что рядом с ним – помощник шерифа.
Я ждал, что сейчас он накинется на пленника с той же бешеной яростью, с какой кидался на перекладины клетки, пытаясь схватить нас.
Но помощник перехватил инициативу. Вытянув руки, он обхватил жилистую шею оборотня и толкнул его к противоположной стенке фургона, вколотив в дерево. Насколько я помнил, помощник шерифа и сам шериф были примерно одного роста. Но сейчас помощник явно возвышался над усохшим и сгорбленным существом, в какое превратился шериф, и про себя я подбадривал его – чего уж мы так испугались? Но тут руки оборотня впились в бока помощника шерифа, вспоров рубашку и тело под ней. На изодранных обрывках ткани расцвели темные пятна. Пол фургона обагрился кровью.
Помощник шерифа такого не ожидал. У него подкосились колени. Но он продолжал сжимать в замке горло оборотня.
Увы, тщетно.
Оборотень уткнулся лицом в шею помощника шерифа. Резкое движение – и кровь брызнула с такой силой, что мы услышали тяжелый шлепок о потолок фургона. По-звериному прокусив шею, оборотень дернулся в нашу сторону, и мы не могли не увидеть обрывки трубчатых хрящей, свисавших с его волчьих челюстей.
Я рванулся в сторону и блеванул, стараясь попасть между перекладинами. Уж не знаю, что заставило Хомяка и Салли сделать то же самое. То ли сработал принцип домино, когда они увидели, как меня выворачивает наизнанку, то ли разодранное в клочья горло помощника шерифа потрясло их не меньше, чем меня, но они рухнули на колени и вернули все съеденное. Отстрелявшись – в горле саднило от кислоты, глаза щипало от слез, – я взглянул через плечо на соседний фургон.
Поверженный помощник шерифа лежал на спине, а оборотень оседлал его, словно в гротескной имитации полового акта, и погрузил лицо в разорванную шею жертвы, что можно было принять за поцелуй… если бы не влажно хлюпающее чавканье.
Оказалось, что в моем желудке еще что-то оставалось.
В обоих фургонах были тяжелые задергивающиеся бархатные занавеси, чтобы до начала представления скрывать все цирковые прелести и чудеса. Теперь мы задернули занавеску со стороны, выходившей на соседний фургон, чтобы не видеть, как тощий оборотень пожирает помощника шерифа, однако звуки до нас доносились.
Оборотень не торопился.
Я от всей души возблагодарил природу, когда пошел дождь – перестук капель по крыше фургона чуть утопил несшиеся из соседнего фургона звуки: зубы вгрызались в мясо и обломки костей, хлюпала жидкость. Но дождь принес и сырую прохладу. На мне были только джинсы и фланелевая рубаха, я подтянул колени к груди и обхватил их руками. Хомяк и Салли последовали моему примеру.