Джеральд Даррелл – Птицы, звери и моя семья (страница 25)
Я упросил, чтобы меня тоже взяли, поскольку недавно я прочел взятую у Теодора книжку о том, как разоблачать мошенников-медиумов, и мои знания могли им пригодиться.
– Мою маму мы брать с собой не будем, – сказала Пру. – Это может для нее плохо кончиться.
И вот в шесть вечера вместе с Пру, трепещущей, как пойманная птица, мы спустились в комнату на цокольном этаже. Там собрались интересные персонажи. Миссис Глат, управляющая отелем; высокий угрюмый русский с таким сильным акцентом, что казалось, будто он говорит с набитым ртом; юная простодушная блондинка и апатичный молодой человек, по слухам учившийся на актера, но все его упражнения сводились к тому, чтобы часами просиживать в баре с пальмами. Жаль, мать не позволила мне обыскать комнату в поисках спрятанных проводков и фальшивой эктоплазмы. Зато я сообщил миссис Пикше о прочитанной книжке – если она серьезный медиум, это могло бы ее заинтересовать. Но благосклонности в ее взоре я не увидел.
Мы сели в кружок и взялись за руки. Начало получилось не слишком удачное: не успели погасить свет, как Пру вскочила с душераздирающим криком. Как выяснилось, кожаная сумочка, которую она прислонила к ножке стула, съехала и цапнула ее за ногу. Мы ее успокоили, что это не злые духи, после чего все снова уселись и взялись за руки. Вся иллюминация исходила от свечи в блюдце, которая оплывала, помигивая фитилем и бросая мрачные тени, отчего мы все казались восставшими покойниками.
– Помолчимкрепкодержасьзарукичтобынеушлаэнергия… Ааахх… – начала миссис Пикша. – Язнаючтосрединасестьневерящие… ааахх… ноихятожепрошуоткрыться.
– О чем это она? – прошептала Пру на ухо матери. – Я верю. Даже слишком верю, вот в чем моя беда.
Дав нам инструкции, миссис Пикша уселась в кресло и с обманчивой легкостью погрузилась в транс. Я глаз с нее не спускал. Только бы не пропустить, как она покрывается эктоплазмой. Поначалу она просто сидела, закрыв глаза, и в тишине раздавались лишь звуки ерзающей Пру. Но вот миссис Пикша начала делать глубокие вдохи, а также звучно похрапывать. Как будто где-то на чердаке вывалили на пол мешок картошки. Меня это не впечатлило. Изобразить храп – что может быть проще? Пру стиснула мою руку влажной ладошкой, и я ощутил пробегающие волны страха.
– Ааахх, – вдруг выдала миссис Пикша, а Пру подскочила на стуле и взвизгнула так, словно ее пырнули ножом.
– Ааахх. – Из простого междометия медиум умудрялась извлекать максимум драматизма.
– Мне это не нравится, – прошептала Пру, и голос у нее дрогнул. – Луиза, дорогая, не нравится мне это.
– Тише, ты все испортишь, – шепнула Марго. – Расслабься и будь восприимчивой.
– Я вижу среди нас новеньких, – неожиданно сказала миссис Пикша с таким сильным индейским акцентом, что я чуть не хихикнул. – Они присоединились к нашему кругу, и я им говорю «добро пожаловать».
Меня сильно удивило только одно: миссис Пикша перестала соединять слова в одну цепочку и делать судорожные вдохи. Она что-то невнятное пробормотала и вдруг отчетливо произнесла:
– Это Маваки.
– Ооо! – просияла Марго. – Вот и он! Мать, теперь ты видишь? Это Маваки!
– Кажется, я сейчас упаду в обморок, – сказала Пру.
Я вглядывался в миссис Пикшу в дрожащем сумеречном свете и не видел ни признаков эктоплазмы, ни летающих труб.
– Маваки говорит, – продолжала она, – что белой женщине не надо больше делать проколов.
– Вот так! – торжествовала Марго.
– Белая женщина должна слушаться только Маваки и не поддаваться влиянию неверящих.
Я слышал, как мать с вызовом фыркнула в темноте.
– Маваки говорит, что если белая женщина ему доверится, то она излечится еще до появления двух лун. Маваки говорит…
Но мы так и не удостоились узнать подробности, так как в эту секунду кот, перемещавшийся по комнате незаметным облачком, запрыгнул на колени к Пру. Последовал оглушительный крик, она вскочила на ноги с воплями «Луиза, Луиза, Луиза!» и заметалась в людском кругу, как ослепленный мотылек, каждый раз вскрикивая, когда случался контакт.
У кого-то хватило ума включить свет, пока Пру в панике – настоящий переполох в курятнике – не совершила непоправимого.
– Это, знаете, уже чересчур, – сказал апатичный молодой человек.
– Смотрите, до чего вы ее довели, – с вызовом бросила девушка, обмахивая миссис Пикшу носовым платком.
– Меня кто-то тронул! – оправдывалась Пру со слезами на глазах. – Вскочил на колени. Эктоплазма!
– Ты все испортила, – рассердилась Марго. – И как раз когда с нами заговорил Маваки!
– По-моему, он нам уже достаточно всего поведал, – сказала мать. – Хватит уже морочить нам головы этими глупостями.
Миссис Пикша, все это время с достоинством похрапывавшая, неожиданно проснулась.
– Глупостями? – Она вперила в мать свои выпученные голубые глаза. – Ивысмеетеназыватьэтоглупостями?.. Ааахх.
Это был тот редкий случай, когда мать по-настоящему вышла из себя. Она выпрямилась во весь свой карликовый рост и ощетинилась.
– Шарлатанка, – немилосердно бросила она ей в лицо. – Да, повторяю: глупости. Я не позволю своим близким участвовать в подобных манипуляциях. Марго, Джерри, Пру, мы уходим.
Мы были настолько ошеломлены столь решительным поведением нашей, в общем-то, благодушной матери, что безропотно последовали за ней, оставив негодующую миссис Пикшу в компании учеников.
Как только мы вошли в нашу мирную обитель, Марго разрыдалась.
– Ты все испортила. Ты все испортила, – повторяла она, заламывая руки. – Миссис Пикша больше никогда со мной не заговорит.
– Вот и хорошо, – сурово сказала мать, наливая бренди для Пру, до сих пор дрожащей, как осиновый лист.
– Хорошо провели время? – спросила неожиданно проснувшаяся тетя Фэн, глядя на нас лучезарными совиными глазами.
– Нет, – коротко ответила мать.
– Эта эктоплазма не выходит у меня из головы, – сказала Пру, сделав большой глоток бренди. – Она такая… ну… такая клейкая, что ли.
– Как раз когда с нами заговорил Маваки, – завывала Марго. – Когда он собирался нам сообщить что-то важное.
– Вы поступили мудро, вернувшись рано, – сказала тетушка. – Вечера бывают прохладные, даже в это время года.
– Она подбиралась к моему горлу, – продолжала Пру. – Обвивала мое горло. Такая… клейкая…
– Маваки – единственный, кто мне помог.
– Мой отец часто повторял, что в это время года погода бывает очень коварной, – добавила тетушка.
– Марго, ты ведешь себя глупо, – расстраивалась мать.
– Луиза, дорогая, я чувствовала, как эти ужасные клейкие пальцы подбираются к моему горлу, – жаловалась Пру, не слыша Марго, погруженная в тонкости собственных переживаний.
– Мой отец всегда ходил с зонтом, зимой и летом, – рассказывала тетя Фэн. – Над ним смеялись, но даже в жаркие дни зонт оказывался очень даже полезным.
– Вечно ты все портишь, – сказала Марго. – Во все вмешиваешься.
– К сожалению, я вмешиваюсь слишком редко, – сказала мать. – Короче, бросай эти глупости, кончай реветь, мы сегодня же уезжаем на Корфу.
– Если бы я сразу не вскочила, она бы впилась в мою шейную вену, – сказала Пру.
– Нет ничего полезнее пары галош, говорил мой отец, – откровенничала тетя Фэн.
– Я не вернусь на Корфу. Ни за что. Ни за что.
– Ты сделаешь, как я скажу.
– Она вероломно обвилась вокруг моего горла.
– Резиновые сапоги он не одобрял, потому что из-за них кровь приливает к голове.
Я перестал их слушать. Меня переполнял восторг. Мы возвращаемся на Корфу! Мы оставляем пыльный, бездушный, абсурдный Лондон и возвращаемся к зачарованным оливковым рощам и голубому морю, к радушным веселящимся друзьям, к золотым, умиротворяющим, нескончаемым дням.
6. Оливковая карусель
Сбор оливок начался еще в конце апреля. Благодаря жарким летним дням плоды налились соком и, дозрев, падали, глянцевые, в траву, словно черные жемчужины. И тут же набегали крестьянки с жестяными и плетеными сооружениями на головах. Выбрав очередное дерево, они садились в кружок на корточки и, щебеча как воробьи, подбирали плоды и складывали их в корзинки. Некоторые оливы плодоносили уже лет пятьсот, и пятьсот лет сбор проходил по заведенному обычаю.
Это была славная пора для сплетен и веселья. Я ходил от дерева к дереву, присаживался на корточки и помогал собирать лоснящиеся оливы, а заодно слушал байки про друзей и родню и, случалось, разделял со сборщицами трапезу под деревом: пожирал кисловатый черный хлеб и маленькие лепешки с прошлогодним сушеным инжиром, завернутые в виноградные листья. Звучали песни, и, удивительное дело, крестьянские голоса, такие грубоватые и резкие в разговоре, становились жалобно-трогательными во время совместного пения. В это время года, когда среди корней олив начинали пробиваться желтые восковые крокусы, а берега из-за колокольчиков становились лиловыми, садящиеся в кружок то под одним, то под другим деревом крестьянки напоминали передвижную цветочную клумбу. Их песни эхом разносились под нефами древних олив, печальные и нежные, как перезвон бубенчиков в козьем стаде.
Когда корзинки доверху заполнялись плодами, их водружали на голову, и длинная разноголосая процессия направлялась к давильне. Это вытянутое в длину мрачное строение находилось в долине, по которой бежала серебрящаяся речушка. Здесь хозяйничал папа Деметриос, крепкий старик, весь скрюченный-перекрученный, как древние оливы, совершенно лысый, с огромными белоснежными усищами, кое-где с желтизной от никотина. Поговаривали, что у него самые длинные усы на всем Корфу. Папа Деметриос отличался грубоватым и вспыльчивым нравом, однако по какой-то причине я ему понравился, и мы с ним отлично ладили. Он даже впускал меня в святая святых – оливковую давильню.