Джеральд Даррелл – Птицы, звери и моя семья (страница 27)

Примерно в это время Ларри привел в наш дом Дональда и Макса. Макс был долговязым австрийцем с вьющимися светлыми волосами, такими же усиками, казавшимися элегантной бабочкой, присевшей на верхнюю губу, и пронзительно голубыми добрыми глазами. Англичанин Дональд, с другой стороны, был бледнолицый коротышка из тех, кто производит первое впечатление не только косноязычного, но и совершенно безликого человека.

Ларри познакомился с этой несуразной парой в городе и радушно пригласил их домой на парочку коктейлей. То, что они приехали уже сильно подогретые в два часа ночи, нас не особенно удивило, так как мы уже успели привыкнуть, ну или почти успели, к его знакомцам.

Мать из-за сильной простуды легла спать рано, другие тоже разбрелись по своим спальням, и только я еще бодрствовал. Дело в том, что я ждал возвращения Улисса: после своих ночных полетов он набрасывался на ужин из мяса и рубленой печени. Я читал в постели, когда до моего слуха донеслись неразборчивые голоса в оливковой роще. Сначала я решил, что это крестьяне так поздно возвращаются со свадьбы, и не обратил внимания. Но какофония становилась все ближе и ближе, к голосам добавились топот подошв и звяканье стекла, и я подумал, что это ночные гуляки едут по дороге в экипаже. Песня, которую они затянули, звучала как-то не по-гречески. Кто ж это такие? Я вылез из постели и высунулся в окно. Экипаж свернул с главной трассы на подъездную дорожку. Все было отчетливо видно, поскольку сидевшие сзади устроили прямо в экипаже маленький костерок. Меня это озадачило и заинтриговало, а огонек плясал среди деревьев и неуклонно приближался.

Тут с ночного неба бесшумно спустился Улисс, такой созревший одуванчик, и сел на мое голое плечо. Я его стряхнул и принес тарелку с едой, которую он принялся клевать и заглатывать, издавая горловые звуки и поглядывая в мою сторону своими сияющими глазами.

К тому времени экипаж медленно, но верно подъехал к нашему дому. Я снова выглянул в окно и был захвачен увиденным.

То, что я принял за костерок, оказалось двумя большущими серебряными канделябрами в руках у незнакомцев на заднем сиденье, а в них горели огромные белые свечи из тех, что зажигают в церкви Святого Спиридона. Мужчины громко и не в лад, но с большим воодушевлением пели «Деву гор», пытаясь по возможности разложить свои партии на голоса.

Наконец экипаж остановился перед ступеньками на веранду.

– «В семнадцать…» – выдохнул чисто британский баритон.

– «В семнадцать!» – пропел второй голос с заметным среднеевропейским акцентом.

– «…Он влюбился махом, – пел баритон, размахивая канделябром. – В глазах голубизна сверкала».

– «Голубизна сверкала», – подхватил тот, что с акцентом, вкладывая в простые слова похотливый подтекст, который он жаждал донести до слушателя.

– «А в двадцать пять, – продолжал баритон, – пошло все прахом…»

– «Пошло все прахом», – скорбно повторил второй.

– «И взгляд потух, все серым стало». – Баритон так отчаянно махнул своим канделябром, что свечи выстрелили ракетами и с шипением упали в траву.

Дверь в мою спальню распахнулась, и в комнату вошла Марго, вся в кружевах и марле.

– Что за шум?! – спросила она сиплым возмущенным шепотом. – Мать болеет, ты не в курсе?

Я объяснил, что я тут ни при чем, у нас появилась целая компания. Марго выглянула из окна и уставилась на экипаж, а сидящая там парочка меж тем затянула второй куплет.

– Послушайте, – обратилась она к ним приглушенным голосом. – Нельзя ли потише? Моя мать больна.

Повисло молчание, в экипаже встал во весь рост долговязый нескладный тип и, подняв над собой канделябр, с серьезным видом уставился на Марго.

– Мать безпокоить низя, – произнес замогильный голос с сильным акцентом.

– Эт точно, – согласился с ним некто, по выговору англичанин, скрытый от наших глаз верхом экипажа.

– Кто это, как ты думаешь? – в волнении шепотом спросила меня Марго.

Тут все ясно, отвечаю, это друзья Ларри.

– Вы друзья моего брата? – спросила их Марго.

– Прекразный человек, – отозвался долговязый и помахал ей канделябром. – Он приглазил нас выпить.

– Минуточку. Сейчас я спущусь.

– Позмотреть вас вблизи – это моя мечта. – Долговязый отвесил неуверенный поклон.

– Увидеть вблизи, – поправил его сидящий в экипаже.

– Так, я спущусь и тихонько проведу их в дом, – сказала мне Марго, – а ты пока разбуди Ларри.

Я натянул шорты, бесцеремонно схватил Улисса, который переваривал еду с полузакрытыми глазами, и вышвырнул его в окно.

– Чудезно! – воскликнул долговязый, провожая взглядом Улисса, летящего над посеребренными луной кронами олив. – Мы попали в дом Дракулы. Да, Дональд?

– Эт точно, – отозвался Дональд.

Прошлепав по коридору, я ворвался в комнату Ларри. Мне не сразу удалось его растормошить. Пребывая в полной уверенности, что мать обработала его вирусами простуды, он перед сном для профилактики ополовинил бутылочку виски. В конце концов, совершенно сонный, он сел на кровати и поглядел на меня.

– Какого черта тебе от меня надо?

Я сообщил ему про двух типов в экипаже, которым он якобы пообещал выпивку.

– О боже! Скажи им, что я уехал в Дубровник.

Пришлось объяснить, что это невозможно, так как Марго уже провела их в дом, а мать совсем слабая и ее нельзя беспокоить. Ларри со стоном выбрался из постели, влез в халат и тапочки, и мы вместе спустились по скрипучей лестнице в гостиную. Долговязый Макс, этот добродушный живчик, развалившись в кресле, размахивал перед Марго канделябром без свечей, а мрачный Дональд ссутулился в другом кресле и производил впечатление помощника гробовщика.

– У ваз глаза голубые. – Макс поводил длинным пальцем, нацеленным на Марго. – Мы как раз пел про голубые глаза, скажи, Дональд?

– Мы пели про голубые глаза, – последовала поправочка.

– Прекразно, мои злова, – благодушно согласился Макс.

– Ты сказал «пел».

Макс на секунду задумался.

– Короче. Глаз был голубой.

– Глаза были голубые, – уточнил Дональд.

– Ну наконец-то, – нервно обратилась к нам Марго. – Кажется, это твои друзья, Ларри.

– Ларри! – проревел Макс, подаваясь вперед с грацией жирафа. – Ты наз позвал, и мы пришли.

– Отлично. – Ларри постарался придать своему помятому после сна лицу подобие улыбки. – Ты не мог бы говорить потише, а то моя мать болеет.

– Матеры – это замое главное в мире, – убежденно выговорил Макс.

Он повернулся к Дональду, приложил длинный палец к усам и произнес «Шшш!», да так громко, что Роджер, до сих пор мирно спавший, вскочил на ноги и разразился диким лаем, который тут же подхватили Писун и Рвоткин.

– Эт ты неудачно, – во время небольшой паузы вставил Дональд. – Гость не должен доводить хозяйских собак до такого.

Макс опустился на колени и заключил лающего Роджера в свои длинные ручищи. Я с некоторой тревогой проследил за этим маневром – не дай бог Роджер неправильно поймет гостя.

– Тише ты, гав-гав, – сказал Макс, лучезарно улыбаясь прямо в ощетинившуюся, воинственную песью морду.

К моему изумлению, Роджер тут же перестал лаять и принялся вылизывать лицо Максу.

– Выпить… э… не желаете? – спросил Ларри. – К сожалению, долго посидеть не получится из-за болезни матери.

– Вы такие гостеприимные, – сказал Дональд. – Правда. А за него я извиняюсь. Что вы хотите: иностранец.

– Пожалуй, я пойду спать. – С этими словами Марго робко двинулась к выходу.

– Никуда ты не пойдешь, – рявкнул на нее Ларри. – А кто будет разливать напитки?

– Пжалста, – жалобно воззвал к ней Макс, обнимаясь на полу с Роджером. – Ваш глаз должен быть в моей орбите.

– Тогда я схожу за напитками, – выдавила из себя Марго.

– Я вам пмогу. – Макс оторвал от себя Роджера и резво вскочил.

Все это время Роджер пребывал в приятном заблуждении, что Макс проведет ночь с ним в обнимку перед догорающим камином, поэтому неудивительно, что он снова залаял, когда от него так бесцеремонно избавились.

Дверь в гостиную распахнулась, на пороге стоял Лесли в чем мать родила, с дробовиком под мышкой.

– Что здесь, черт подери, происходит?

– Лесли, оденься, – сказала Марго. – Это друзья Ларри.

– О господи. Только не это, – в ужасе воскликнул он и потопал обратно наверх.