Дженнифер Смит – Непотопляемая Грета Джеймс (страница 14)

Они поворачиваются друг к другу, и она замечает, какой он высокий, и, не намереваясь сделать нечто подобное, задумывается о том, а как же с ним целоваться. Достаточно ли встать на цыпочки, или же ему придется наклониться к ней? Дело в том, что с каждым новым коктейлем он становился все привлекательнее – непринужденная улыбка, теплый взгляд, то, как он подавался вперед, когда она что-то говорила, словно не просто слушал, а впитывал ее слова, – но все это не имеет никакого значения, потому что он до сих пор официально женат, а она все еще официально в раздрае, и единственная причина, по которой ей пришла в голову такая мысль, это то, что они оба напились и остались наедине посреди ничто и нигде. В реальном же мире, на суше, при свете дня они совершенно не подходят друг другу.

Она смотрит на его губы и обнаруживает, что думает о Джейсоне, потом о Люке, а потом о жене Бена, оставшейся дома с двумя дочерьми. Лодка наклоняется под ее ногами, и трудно сказать, причина того алкоголь или океан, что реально, а что нет. Она касается рукой стены, чтобы приобрести устойчивость, и это ее движение, похоже, пугает Бена. Какая-то искра мелькает в его глазах, но она не понимает, что это. Он прочищает горло.

– Думаю, – медленно произносит он, – что будущий Бен страшно разозлился бы на настоящего Бена, если бы тот не спросил, а не можем ли мы продолжить наше общение.

Грета чувствует облегчение, а затем, не успевает она осознать, что происходит, радость. И, как в тумане, кивает ему:

– Я здесь рядом.

– Хорошо, – говорит он, отступая на несколько шагов. – Я вас найду.

– Спасибо, – кивает Грета, уже идя по коридору, и хотя она знает, что это неправильный ответ, что ее реакция не соответствует его заявлению, в то же самое время это правда. Ей очень хочется, чтобы ее нашли.

Воскресенье

Глава 10

Где-то после полуночи звонит телефон. Грета спросонья решает, что это будильник, и сбрасывает его на пол. Красные цифры гаснут, и в безоконной каюте становится совершенно темно. Звонки прекращаются.

Спустя несколько секунд они возобновляются, и на этот раз она берет телефон в руки.

– Я на карантине, – слышит она чей-то голос, и у нее не сразу получается задать вопрос:

– Что?

– На карантине. – Это отец. – У себя в каюте.

– Почему? Что случилось?

Папа тяжело вздыхает.

– У меня что-то не то с желудком, и поэтому я позвонил и спросил, можно ли мне вернуть деньги за завтрашнюю экскурсию на консервный завод, и, видимо, обслуживающий персонал паникует, когда пассажирам плохо…

– Консервный?..

– В Джуно, – нетерпеливо поясняет отец. – Мы же должны… А знаешь что? Не бери в голову. Главное – меня посадили на карантин.

Теплоход покачивается с боку на бок, и Грета крепко зажмуривает глаза, думая, что не надо было так перебирать вчера.

– Ты заболел? – спрашивает она, ее саму немного тошнит.

Конрад фыркает:

– Я в порядке. Стоит пару раз метнуть харчи, как они считают тебя разносчиком заразы. И плевать, что корабль качает так, будто мы очутились в Бермудском треугольнике. Клянусь, я…

– Значит, тебе не разрешают выходить из каюты?

– Да.

– Как долго это продлится?

– По крайней мере, еще восемнадцать часов.

– Черт!

– Ну да.

Они оба на какое-то время замолкают, а потом Грета заставляет себя спросить:

– Хочешь я приду?

– Это тоже нельзя, – отвечает он, не пытаясь скрыть своего раздражения, – карантин.

Она пытается говорить так, чтобы он не почувствовал облегчения в ее голосе:

– О’кей, тебе нужно что-нибудь?

– Со мной все будет хорошо, – отвечает он. – Можешь сказать остальным, что я завтра не буду на экскурсии? Если хочешь, отправляйся на нее вместо меня. Посещение консервного завода, а потом поездка по канатной дороге.

– О! – Голос Греты взлетает на целую октаву. – Да. Может, я…

– Ты не обязана делать это, – сухо говорит он.

Снова повисает пауза. В комнате так черно, что Грете почти кажется, будто она парит в пространстве. Она крепче сжимает в руке телефон и вспоминает, как выползала во двор за домом после их ссор и сидела на старых детских качелях до наступления темноты. Тогда они ссорились из-за всего на свете: из-за ее отметок, отлучек из дома, из-за того, что музыка интересовала ее куда больше, чем математика и естественные науки, больше, чем что-либо еще.

Даже тогда она скучала по тем дням, когда Конрад стоял у входа в гараж и смотрел, как она играет, и его силуэт четко вырисовывался на фоне закатного неба. Но она не была больше восьмилетним ребенком со слишком большой для нее гитарой и высунутым от усердия языком. Ей исполнилось двенадцать, потом тринадцать, четырнадцать, она все время носила фланелевую одежду и мятые кеды, и ее уже угнетала великая несправедливость того, что она взрослеет в пригороде Колумбуса, где никогда ничего не происходит. К тому времени ее отец уже понимал, что он проиграет соревнование с музыкой, что она предпочтет ее всему остальному, и переключил свое внимание на Эшера, который был нападающим в футбольной команде старшеклассников и усиленно занимался математикой, носил толстовку с эмблемой университета Огайо и мечтал точно о том, о чем в свое время мечтал Конрад и чего у него никогда не было: о колледже, перспективах, возможности преуспеть.

В то лето, когда ей исполнилось пятнадцать, Грета увидела объявление, что требуется гитарист в магазин грампластинок, где она тусовалась после работы в продуктовом магазине, и когда она пришла на прослушивание, оказалось, что все остальные кандидаты старше – им было по восемнадцать, девятнадцать и двадцать лет. Они посматривали на нее со снисходительными усмешками – до тех пор, пока она не начала играть. Ей тут же предложили место, на которое она рассчитывала. Репетиции проходили каждый вечер и начинались в девять часов – это был ее комендантский час по будням, так что пришлось в совершенстве освоить искусство незаметно уходить из дома и возвращаться. Но иногда ее заставали на месте преступления, и тогда вспыхивала очередная ссора, одна из многих, столь многих, что они стали безразличны ей. Грете стало трудно обращать внимание на то, чего от нее хочет папа.

Когда она стала одиннадцатиклассницей, остальные участники группы уехали учиться в колледжи, и это было хорошо. Они никогда не выступали с концертами, а просто репетировали в подвале дома парня по имени Тофер, и Грета играла лучше всех. Она по-прежнему втайне выбиралась из дома. Все еще прятала сигареты в спальне. Ездила на попутках в центр города, когда там выступали группы, которые нравились ей. И ссоры не прекращались. Хелен изо всех сил пыталась быть судьей в них, пыталась впитать в себя или как-то отвести ту горечь, которую они изливали друг на друга, но все же Грета порой оказывалась на холодном дворе и садилась на качели – иногда взвинченная, иногда плачущая, а иногда старающаяся представить, каково было бы жить другой жизнью в другом месте и с другим отцом.

Время от времени он выходил из дома и присоединялся к ней. Он никогда не извинялся и не пускался в объяснения, хотя Грета подозревала, что мама посылала его к ней именно для этого. Он был слишком упрям, равно как и она. Он просто садился рядом, и над ними скрипела качельная перекладина, они подолгу сидели в темноте и смотрели на звезды.

Молчание всегда удавалось им лучше, чем что-то еще.

– Мне очень жаль, – наконец говорит Грета, – что ты не увидишь Джуно.

Голос Конрада становится мягче:

– Мне тоже.

– Проведаю тебя, когда вернусь.

– Ты не можешь…

– Карантин. Знаю. Я хотела сказать, что позвоню или еще что-нибудь придумаю.

– О’кей.

И она чувствует, что кивает в непроглядной темноте. Отец вешает трубку.

Она тут же снова засыпает тяжелым, без сновидений, сном, каким обычно спит после концертов. Проснувшись, нашаривает на столе телефон и видит, что уже почти девять часов.

Ресторан со шведским столом расположен на пляжной палубе, и в нем полно народа. Двое детишек пробегают мимо нее с пончиками, обсыпанными сахарной пудрой и надетыми у них на пальцы, подобно кольцам, а стюард толкает перед собой инвалидное кресло с сидящим в нем стариком, пытаясь миновать очередь за кофе. Столы стоят под окнами по периметру теплохода, и Грета замечает Мэри и Элеанор за одним из них, они склонились над телефоном.

Она на секунду останавливается и думает, что с ними должна быть ее мама. Эти женщины – такие же члены семьи Хелен, как и Грета, Эшер и Конрад. Они обменивались всяческими садоводческими секретами и советами о том, как попросить прибавку к зарплате, готовили, когда кто-то из них заболевал, и устраивали вечеринки по любому поводу. Они проводили летнее время во дворах за домами, а зимы – за кухонными столами друг у друга. Они были подругами, лучшими подругами, но еще и одной семьей. А теперь их осталось только двое.

Грета подходит к столу, и Элеанор обращает на нее сияющий взгляд.

– Мэри показывала мне фотографии, сделанные во время предложения руки и сердца, – говорит она, поворачивая телефон экраном к Грете. У той нет времени подготовиться; и она вот так запросто смотрит на фото Джейсона, стоящего на одном колене и улыбающегося прекрасной азиатке, выглядящей так, будто только что сошла со страниц каталога J. Crew.

– Он сделал его в Центральном парке, – с гордостью говорит Мэри. – Она была потрясена.