Дженнифер Хартманн – Две мелодии сердца. Путеводитель оптимистки с разбитым сердцем (страница 57)

– Ты не объяснила, зачем лгала мне.

Мои глаза расширяются.

– Я не…

– Ты говорила, что у тебя астма, черт возьми! – взрывается он, тыкая пальцем мне в лицо. – Я удивлялся – мне было непонятно, откуда у тебя шрам на груди и почему ты никогда не пользовалась ингалятором. Но ты же проклятая Люси Хоуп, я и подумать не мог, что ты мне соврешь.

Я – словно банка газировки, которую хорошо встряхнули. Сейчас кто-то потянет за кольцо, и из меня вырвется гейзер. Чувство вины пронзает мою грудь.

– Я никому не рассказывала. Я не могла, – всхлипываю я. – Я не хотела, чтобы люди скорбели по мне раньше времени. Не хотела все время грустить. Не хотела, чтобы на меня пялились и шептали за спиной.

– Довольно эгоистичные причины.

Эгоистичные?

Разве я была эгоистична?

Мне всегда казалось наоборот. Я пожертвовала любовью, сексом, отношениями – все ради того, чтобы защитить дорогого мне человека.

Я качаю головой, разрываясь между чувством вины и возмущением.

– Ты думаешь, что знаешь, каково мне приходится. Будто это ты умираешь, а не я, – говорю я, повысив голос, чтобы перекричать завывания ветра. – Но ты понятия не имеешь.

Его лицо искажается яростной гримасой. Он встает и делает шаг в мою сторону.

– Я умер в тот день, когда потерял ее, и продолжал умирать снова и снова. – Он яростно скалит зубы. – А потом пришла ты и воскресила меня, только ради того, чтобы закопать снова.

Я открываю рот, но не могу вымолвить ни слова. Вместо этого я просто кутаюсь в его куртку. Между нами повисает гнетущая тишина. Кэл первым отводит взгляд и смотрит на парковку, полную безмолвных машин. Я тяжело выдыхаю.

– Когда я была совсем маленькой, как раз перед тем, как мы переехали в соседний с вами дом, я случайно услышала, как воспитательница в детском саду с кем-то меня обсуждала. Она сказала, что я не доживу до окончания школы, – говорю я. Воспоминание обжигает меня. – Это прозвучало так небрежно. Будто моя жизнь – просто повод для сплетен. Мне было всего пять, но меня это так шокировало. Я в слезах умоляла маму с папой никому не рассказывать. Через два месяца мы переехали, и родители сдержали слово. Никто не знал про мой порок сердца – все думали, у меня просто астма.

Кэл снова смотрит на меня, и его взгляд чуть смягчается.

Он сглатывает и делает шаг ко мне.

– А Эмма знала?

– Нет, – признаю я.

– Нужно было мне сказать.

Я прикрываю глаза и киваю.

– Мне казалось, это ложь во спасение. Я не думала, что ты так отреагируешь.

– Как – так? Будто мне не наплевать? Сюрприз. Мне не наплевать.

– Ты говорил… – я кусаю губу и отвожу взгляд. – Ты говорил, что не будешь меня любить. Я думала, что ничего не изменится. Мне просто хотелось снова быть друзьями.

Он не отвечает. Пока мы стоим в тишине, к обочине подъезжает белый седан. Водитель выходит и поглядывает на нас издалека.

– Это за мной. – Кэл вздыхает.

У меня застревает комок в горле.

– Ладно.

От нашей близости не осталось и следа. Она потухла, как окурок на асфальте. Кэл уезжает на такси вместо моего «фольксвагена», а я возвращаюсь домой, в свою постель, а не в его. Мой язык все еще помнит его поцелуй.

Я все испортила.

Он обходит меня, не говоря ни слова. В отчаянии я хватаю его за плечо и останавливаю.

– Кэл, постой. Не уходи вот так.

Он чуть поворачивается и неохотно смотрит на меня. Мускулы чуть подрагивают под моей ладонью.

– Увидимся на работе.

Я не могу с этим смириться и сжимаю его сильней.

– Прошу тебя. Мне так жаль. – Я подхожу ближе, вплотную к нему, и робко прижимаюсь щекой к его груди, размазывая слезы по его рубашке. – Прости меня. Я не хотела тебя ранить.

– Люси, мне надо идти.

Я поднимаю голову. Мои распахнутые глаза полны чувств. Я провожу рукой по его плечу и дотрагиваюсь до щеки. Он едва заметно расслабляется и прижимается к моей руке. Сделав судорожный вдох, я провожу большим пальцем по его подбородку.

– Мне очень жаль, – тихо повторяю я.

– Я знаю.

– Я все еще тебя хочу.

Он закрывает глаза, потом медленно открывает, будто смакует мысленно мое признание. Слова вырвались у меня сами по себе. Я не хотела говорить так прямолинейно, но это правда. С меня хватит лжи.

Кэл сглатывает и кладет руку мне на талию. Обхватывает меня пальцами, будто не хочет отпускать, будто тоже хочет остаться со мной.

– Я знаю, – повторяет он.

И все же он уходит.

На лице у него застыла гримаса боли. Кэл убирает руку, разворачивается, идет к машине и садится на заднее сиденье, захлопывая дверцу. Он даже не взглянул на меня на прощание. Я смотрю, как задние фары исчезают за углом. Мои внутренности перекручивает.

Я снова утираю слезы рукавом куртки Кэла, потом опускаю взгляд на землю и замечаю тлеющий окурок. Наклонившись, я подбираю его двумя пальцами и смотрю на вьющуюся тоненькую струйку дыма.

Может быть, Кэл прав. Я все сделала неправильно – пыталась держать его на расстоянии, пыталась провести черту между дружбой и чем-то большим, думала, что никто из нас не захочет эту черту перешагнуть.

Я была глупа и простодушна.

Я играла с огнем.

И теперь мне стало ясно…

Чем горячее пламя, тем быстрее оно гаснет.

Глава 20

Не то чтобы Данте никогда не играл роль администратора, но, когда я вошла в автомастерскую утром понедельника и увидела за приемной стойкой его и больше никого, я невольно приподняла бровь. Даже обе.

– Доброе утро. – Я надеюсь, что притворная бодрость в моем голосе прозвучит так же естественно, как звон бубенчиков над дверью. Мое сердце сжимается, когда я вспоминаю слова Кэла об их предназначении.

– Доброе, дорогуша. – Данте улыбается, встретив мой взгляд. – Ты всегда приходишь так рано?

– Да, чаще всего. Я жаворонок.

– И как тебе с этим живется?

Я пожимаю плечами и откидываю волосы назад.

– Нелегко, если я совсем не спала. – Обычно я использую не так уж много косметики, но в этот раз пришлось достать тональник, чтобы замаскировать темные круги под глазами. – А где Кэл?

– Болеет. – Данте опирается на стойку. – Грипп или что-то вроде того.

Во мне зарождается ужас. Сомневаюсь, что дело в гриппе.

– С ним все нормально?

– Думаю, да. Он просто написал мне прийти пораньше и обо всем позаботиться. – Он шевелит бровями, игриво, но не слишком. Я уже привыкла.