Дженнифер Арментроут – Первозданный Крови и Костей (страница 199)

— И правильно, — Серафена разжала пальцы, давая крови вернуться к костяшкам, и подняла взгляд на меня. — Но это единственный способ, который был возможен.

Почему она смотрела на меня, когда говорила это? Я отвернулась, обхватив себя руками.

Вспомнились слова Холланда об Исбет.

— Исбет знала слишком многое. Мы думали, это из-за Малека, — призналась я с лёгким смущением. — Но зачем Каллуму её душа?

— Потому что он брат Сотории, — произнесла Серафена.

У меня отвисла челюсть.

— Так они были брат и сестра, — Кастил провёл пальцами по подбородку. — Но он был предан Колису и работал с Исбет, чтобы освободить этого ублюдка?

— Ага, — Серафена сделала длинный глоток. — Когда Сотория умерла, Каллум должен был быть рядом, но он был занят… с дояркой или кем-то вроде того. Он корил себя, чувствовал вину. Колис тоже. Колис пришёл к семье Сотории после её первой смерти, и, конечно, они знали, кто он такой. Они боялись. Но только не Каллум. Он хотел увидеть сестру. Хотел извиниться. И когда Колис сказал, что не позволит этого, Каллум… перерезал себе горло.

— Да чтоб его, — пробормотал Кастил, качая головой. — И тогда Колис его воскресил?

Серафена кивнула.

— И не спрашивайте, почему он остался верен чудовищу, мучившему его сестру. У того явно не всё в порядке с головой — даже после того, как её несколько раз отрубали.

Очевидно, между ней и Каллумом была старая вражда.

Челюсть у Кастила дёрнулась.

— Ещё одна причина ненавидеть этого ублюдка.

— Но Каллум не похож на других Ревенантов. У него есть желания и потребности, — её пальцы постучали по дереву. — У него есть душа.

— Ты знаешь, как? — спросил Кастил, и я сразу подумала о Миллицент. — Что делает его другим?

— В каждом сотворении жизни есть крупица магии, тайна, — объяснила она. — Когда рождается настоящая жизнь, с истинной свободой воли, с личностью, с лис… с душой, она возникает из того, что чувствует творец в момент создания. Когда я создавала волков, я ощущала радость от новой жизни, осознавая, что после сыновей больше никогда не стану творить. Любовь — ведь кии-волки всегда занимали особое место в моём сердце. Восторг от нового начала. И… — в её голосе прозвучала светлая грусть, — облегчение, зная, что потомки Илисеума получат проводников и спутников в незнакомом мире. И гордость. Все эти чувства и сформировали волков.

— Хотел бы Кириан это услышать, — заметил Кастил. Я тоже.

Это навело меня на мысль:

— Все думают, что двойную жизнь им даровал Нектос. Полная ерунда, — я усмехнулась, и Серафена улыбнулась в ответ. — Как он вообще это провернул?

— Я была там, но лишь один знал, кто я на самом деле.

— Элиан, — пробормотал Кастил, явно вспомнив предка.

Она ни подтвердила, ни опровергла, а я постаралась не показать разочарования от столь простого ответа.

Кастил тяжело выдохнул.

— И что же чувствовал Колис, когда создавал Каллума? Раздражение и сплошное ублюдство?

Серафена фыркнула:

— Он говорил, что чувствовал горе и ярость из-за утраченной жизни, отчаянное желание всё вернуть… и… — её челюсть напряглась, — и радость от того, что оказался рядом с той, в чьих жилах текла кровь Сотории.

— Фу, — выдохнула я.

— В точку, — кивнула она. — А вот ко всем прочим Ревенантам он испытывал лишь обязанность творить жизнь — что и должен был делать. К тому времени украденные у его близнеца искры жизни слабели, и равновесию грозила опасность. И его способ сработал. Но сколько бы ещё длился этот фарс жизни — никто не знает.

Я обдумывала услышанное.

— Возможно, это объясняет и то, почему Миллисент другая. Представляю, что Исбет ощущала нечто подобное. Ну и эфир в её крови…

Кастил опёрся плечом о колонну у помоста.

— Но как Колис создавал Ревенантов? Он ведь не создавал новую жизнь, как ты — волков.

— Он оживлял их своей кровью и волей, — ответила она.

Кастил нахмурился и посмотрел на меня:

— Мы узнали, что Исбет творила Ревенантов с кровью короля или будущего короля.

Брови Серафены резко сошлись.

— Ей нужна была могущественная кровь, а кровь моего сына не подошла бы. Король или будущий король элементальной линии обладал бы достаточной силой, чтобы вновь запустить сердце, но этого было бы мало.

— Магия, — догадалась я.

Она кивнула.

— Запретная магия, неизвестная даже нам.

Я посмотрела в окно, где закатное солнце тускнело.

— Но Судьбы наверняка её знают.

— И Каллум, — добавила она.

— Да… — прошептала я, и горло пересохло, когда наш с Серафеной взгляд встретился. В её глазах таилось нечто невысказанное.

Что-то, что всё усложняло.

— Итак, — Серафена прочистила горло. — Единственный способ не дать Стории возродиться и разбудить Колиса — это закончить род Миерел на мне.

— Но этого не случилось, — разжал руки Кастил. — Очевидно.

— Я уже была беременна близнецами, когда мы заточили Колиса, — опустила она взгляд. — Если бы мы знали…

Кровь гулко стучала в моих ушах, а желудок сжался, когда я услышала тот голос.

Я получил все твои первые…

— Это значило, что мы не могли позволить нашим сыновьям заводить детей. И Малек, и Айрес знали, что произойдёт. Мы не скрывали от них. Они прекрасно понимали риск. — Серафена подняла глаза. — Поэтому, как бы тяжко и несправедливо это ни было, мы отказались от испытаний пар-душ. Исбет уже была беременна, доказав мне и Эшу, что Малек не станет предохраняться. И именно поэтому я помогла заточить собственного сына. Ему нельзя было… доверять, что он не повторит те же ошибки.

С твоим первым вздохом я проснулся…

— Это было одним из самых трудных решений для Никтоса и меня, — её голос задрожал, и в глазах вспыхнул эфир. — Но мы должны были. Чтобы Сотория не возродилась как вторая дочь — дарительница крови и вестница костей.

Кастил оттолкнулся от колонны:

— Первородная Крови и Кости.

Когда твои глаза впервые открылись, я вновь увидел…

— Рождённая в покрове багряного и золотого, — эфир пульсировал в её зрачках. — Носительница королевского знака, символа Смерти.

У меня подогнулись колени, ноздри обожгло.

Серафена сглотнула.

— Но судьба всегда находит путь, не так ли?

Я всегда был с тобой…

Кастил медленно повернулся ко мне, глаза расширились.

— Нет. — Дрожь пробежала по моим ногам. Он сделал шаг ко мне, но я продолжала отступать. — Нет.

Серафена смотрела прямо в меня, и сквозь её стены хлынули волны вины и сочувствия, сплетаясь с моей горячей, неоспоримой яростью.