Дженни Проктор – Точно не влюблена (страница 2)

– Смотрела на брата, – говорит Феликс, и я киваю.

Скорее, дулась на своего брата, притворяясь, что смотрю. Но в этом слишком уж много семейной драмы, чтобы обсуждать с соседом.

– Я рад, что узнал это о тебе, – говорит Феликс. – Это многое объясняет.

Я открываю свою дверь и ставлю виолончель в дом, а потом копирую его позу, прислоняясь плечом к стене.

– И что это значит? Что объясняет?

Он пожимает плечами.

– То, как упорно ты меня избегаешь. Или то, как сильно ты хмуришься и закатываешь глаза всякий раз, когда ко мне приходят товарищи по команде.

– Твои товарищи по команде громкие, – говорю я. – Громкие, заносчивые и… огромные.

Он ухмыляется.

– Ну с громкими и заносчивыми согласен, но огромные?

– Гигантские,– говорю я.– И… – я пытаюсь подобрать правильное слово, но затем оно просто всплывает в моей памяти и кажется таким логичным, что я поверить не могу, почему никогда раньше его не использовала.– Дикие.

Феликс улыбается, демонстрируя ямочку, которую я никогда прежде не видела.

– Дикие?

Я поджимаю губы. Мне не нравится, что он находит это настолько забавным.

– Я знаю хоккеистов, Феликс. Я росла в их окружении, и они определенно дикие. Что же еще может заставить человека пристегнуть к ногам ножи и кататься по твердому, как камень, льду, отчетливо понимая, что его будут мутузить снова и снова? Это же безумие.

Если судить по моему опыту, то та же самая дикость просачивается в каждый аспект жизни хоккеистов – что ясно и четко продемонстрировал Изменщик МакИзменяйшество Гэвин,– и это не та дикость, которую я хочу видеть в своей жизни.

Феликс долгий миг удерживает мой взгляд, а затем самую малость кивает.

– Видимо, ты нас знаешь как облупленных, – говорит он.

Пыл, столь явно звучавший в моих словах считаные секунды назад, испаряется в мгновение ока. Тон, которым Феликс это произнес, звучит… уязвленным. И на этот раз мне уж точно не показалось.

Прежде чем я успеваю это толком осмыслить или извиниться, он заходит обратно в свою квартиру.

– Еще раз извини за бардак, – говорит он. Он наполовину закрывает дверь. – Спокойной ночи, Грейси. – Затем его дверь закрывается и запирается, и я остаюсь в коридоре одна.

Хах. Одна и с таким чувством, что этот разговор закончился не так, как надо было.

Я захожу в свою квартиру и падаю на диван, пребывая не в духе. Сегодня пятница, так что я в любом случае устала. Но теперь я уставшая, а еще раздраженная, и мне хочется отмотать назад последние пять минут разговора, чтобы проиграть их заново.

Не то чтобы я не имела в виду то, что сказала. У меня нет абсолютно никакого желания вступать в отношения с хоккеистом. Но хоккей – это профессия Феликса. Я могла бы выразиться и помягче.

Я стону и скидываю туфли, а потом сворачиваюсь калачиком на диване. Если честно, я бы могла заснуть прямо сейчас и не просыпаться до завтрашнего утра.

В моем словаре у слова «усталость» есть два определения. Есть обычная усталость. Такая усталость, которую я испытываю после того, как схожу на пробежку или закончу очень напряженную репетицию в симфоническом оркестре.

А еще бывает усталость учительская.

Такая усталость не сравнится ни с чем другим на планете. Потому что выматываются не просто мои мышцы или мой разум. А разом и мышцы… и мозг, и эмоции, и нервы. Не говоря уже о моем эго.

Большую часть времени ученики средних классов милые, но вот во всех прочих случаях? Они буквально дьявольские отродья.

Мисс Митчелл, вы что, на размер поправились по сравнению с прошлым годом?

Мисс Митчелл, а почему у вас нет парня?

Думаете, вы КОГДА-НИБУДЬ выйдете замуж?

Вы сегодня забыли сделать прическу?

Вы ходите в этом ВЕСЬ ДЕНЬ?

Большую часть выходных – по крайней мере, тех выходных, которые я не провожу в оркестре, – мне только и хочется, что заползти в пижаму, заказать столько еды навынос, чтобы на три дня хватило, смотреть бессмысленные передачи по телевизору и забыть, что в понедельник утром мне придется вернуться к работе.

Все в порядке. Я в порядке. Я люблю свою работу. Руководить оркестром в Средней школе Харвест-Холлоу на самом деле было работой моей мечты, когда я училась в колледже. Жалеть я об этом не буду. Но я и правда научилась ценить выходные и лето.

Я стягиваю одеяло со спинки дивана и накрываюсь им, пытаясь понять, насколько я голодная. Умерит ли мой голод попкорн и диетическая кола? Или же мой голод утолит лишь настоящий ужин? Готовить я уж точно не собираюсь, так что если я хочу поесть настоящей еды, то нужно сделать так, чтобы ее доставили к моему порогу.

Моя сумочка лежит на полу у журнального столика, так что я высовываю из-под одеяла ногу, подтягивая ее поближе, чтобы получилось достать свой телефон. Даже на такие вот ухищрения я готова пойти, чтобы не шевелить телом сильнее, чем необходимо.

Держа телефон в руке, я проверяю баланс банковской карты и вздыхаю, увидев на нем весьма небольшое трехзначное число. Не то чтобы я удивлена. Я учительница, подрабатывающая музыкантом. Ни одной из этих двух профессий люди не занимаются, ожидая богатства или величия. Все мои счета на этот месяц оплачены, так что я не рискую остаться без денег, прежде чем на следующей неделе получу зарплату. Но я все равно не могу придумать оправданий тому, чтобы раскошеливаться на доставку.

Я вздыхаю, отрываю себя от дивана и направляюсь к холодильнику, внезапно задавшись вопросом, а что будет есть на ужин Феликс.

И это нелепо. Я о своем соседе вовсе никогда и не думала, разве что мельком.

А еще я никогда не видела его в нижнем белье.

И все же. Если не брать в расчет мышцы пресса, Феликс сегодня точно такой же хоккеист, каким был и вчера, так что не должно быть никаких мыслей, мельком или каких-то еще, посвященных ему.

Я достаю из морозилки пиццу и начинаю разогревать духовку, в ожидании прислонившись к столешнице. Пока разговаривала с Феликсом, пропустила звонок от брата, так что я ему перезваниваю, зная, что если не сделаю этого, то он еще как минимум десять раз меня сегодня наберет.

– Грейси! – говорит он, поднимая трубку. – Как поживает моя любимая младшая сестра?

– Она устала и раздражена, а еще она твоя единственная младшая сестра. Сам-то как?

– Фантастически. Я только что взял потрясные места на игру «Аппи» на следующей неделе. Чуть выше уровня стекла, так что мы будем достаточно близко, чтобы прочувствовать всю скорость игры, но и достаточно высоко, чтобы Мэддоксу было все видно. Он будет в восторге.

Я вынимаю пиццу из картонной коробки и отколупываю от нее пластик.

– Звучит увлекательно.

– Ты же все еще планируешь прийти на его вечеринку, верно?

Я качаю головой, поражаясь энтузиазму Джоша. До десятого дня рождения его сына еще целый месяц, а он уже не меньше пяти раз меня спрашивал, смогу ли я прийти на вечеринку.

– Джош. У меня в календаре записано. Вечеринку я не пропущу.

– Я знаю, знаю. Но ему же исполняется десять, Грейси. Двузначное число! Это большое дело.

Мне все еще кажется диким, что Мэддоксу уже десять лет. Почти столь же диким мне кажется, что Джош так легко погрузился в отцовство. Ему было девятнадцать, когда он узнал, что его девушка, с которой он встречался два года, забеременела. И пусть даже это разрушило его планы профессионально играть в хоккей – он отыграл половину сезона в колледже и был нацелен на это,– он, не моргнув и глазом, бросил колледж и переехал обратно в Харвест-Холлоу. Они с Джейдой поженились, он стал подмастерьем Джейдиного отца, местного электрика, на которого Джош работает до сих пор, и посвятил себя тому, чтобы стать «отцом, которого его малыш заслуживает». Он сам так сказал, когда ему было девятнадцать, и каждый день с тех самых пор он следует этому завету.

– Мэддокс не надумал насчет виолончели? – спрашиваю я. Я пытаюсь убедить моего племянника играть – в следующем году он придет в Среднюю Школу Харвест-Холлоу, и мне бы ну очень хотелось его обучать, – но пока что он проявляет столько же энтузиазма, сколько я по поводу хоккея.

– Не-а. Он говорит, что не против научиться на чем-нибудь играть, но хочет, чтобы это было что-то крутое, вроде барабанов, – говорит Джош.

– То есть ты хочешь сказать, что мне не стоит дарить ему свою старую виолончель в качестве подарка на день рождения.

– Я не говорю, что нельзя, – отвечает Джош. – Я просто хочу сказать… что ему она может и не понравиться.

– Ладно, – говорю я, ставя пиццу в духовку. – Я сдаюсь. Больше не буду поднимать тему виолончели. И что же мне ему тогда подарить?

– Он сейчас огромный фанат Феликса Джеймисона, – говорит Джош. – Может, купишь одну из его толстовок?

Меня передергивает, когда он упоминает имя Феликса, и я ударяюсь рукой о верхнюю часть духовки, обжигая себе костяшки.

– Ай! – говорю я, выдавая следом парочку ругательств, из-за которых мне хочется надеяться, что Джош общается со мной не по громкой связи. Хотя, судя по тому, как он обсуждает подарки на день рождения Мэддокса, маловероятно, чтобы мой племянник находился в зоне слышимости разговора.

– Ты в порядке? – спрашивает Джош. – Ты что там сделала?

– Руку обожгла. Я в норме. – Я поворачиваюсь к раковине и сую костяшки под струю холодной воды. – Значит, толстовку? – спрашиваю я, прикидываясь дурочкой. – Толстовку «Аппи»?

– Ага. Джеймисона. Он вратарь, и именно на этой позиции хочет играть Мэддокс, так что он сейчас практически одержим. У него его постер на стене висит, и все прочее.