Дженива Роуз – Девочка, которой я была (страница 4)

– Да. Да! А ты думаешь, что можешь стоять здесь вот так и устраивать надо мной судилище? Как будто я какая-то негодная, никчемная особа, висящая на тебе тяжким бременем и не дающая двигаться вперед? Но разве не ты захотел со мной встречаться, а потом и жить? Тогда что это говорит о тебе? А может, я такая, какая есть, по твоей милости? И это ты сделал меня жалкой и несчастной?

Это абсолютная ложь. А правда в том, что Эндрю не делает меня несчастной. На самом деле он лучшее, что есть в моей жизни. И он причина того, что я теперь чуточку более сносна, чем была раньше. Без Эндрю я стала бы только хуже, хотя, по-моему, хуже уже некуда. И без него мне негде было бы жить. Я безработная, на мели. И вообще в полном раздрае. Но в запальчивости, когда на кону твое превосходство, ты говоришь жуткие вещи, которые вовсе не подразумеваешь. И делаешь на эмоциях смертельный выстрел. Вот так оно бывает в отношениях.

– Спасибо тебе. – Расслабив плечи и с силой выдохнув через нос, Эндрю прикрывает глаза, а когда они снова распахиваются, я подмечаю в них странный блеск.

Эндрю разворачивается и выходит из спальни, не проронив больше ни слова.

– За что? – спрашиваю я, обескураженная: мне еще не доводилось видеть такой реакции с его стороны.

Я следую за Эндрю, окликаю его в надежде, что он поблагодарил меня за то, что я вскрыла какую-то глубинную проблему в наших отношениях, и его признательность – не сарказм.

У входной двери Эндрю на миг замирает, а потом хватает с вешалки свою куртку и надевает ее:

– Спасибо за то, что не дала мне сделать самую большую ошибку в жизни. – Опустив голову, он снова на секунду застывает, а затем достает из кармана куртки маленькую голубую коробочку. Не просто голубую, а того волшебного, самого прекрасного цвета в мире – нежного, светло-бирюзового оттенка «тиффани».

Эндрю резко открывает ее, и кольцо с искрящимся бриллиантом заставляет потускнеть рождественские гирлянды, свисающие с нашего балкона. Стыдно, что они еще там, мне давно их следовало снять, но уже не за горами следующее Рождество – так какой смысл их убирать?

Не успеваю я выпалить «Да», как Эндрю с хлопком закрывает коробочку. Хлопок отдается эхом, как в фильме «Красотка». Только, в отличие от Ричарда Гира, Эндрю не шутит. Я вскидываю на него глаза, полные слез:

– Ты… ты собирался сделать мне предложение?

Губы дрожат. Я силюсь удержать их, но уже дошла до той точки, когда печаль превозмогает тебя и ты не можешь с ней совладать. Сначала теряешь контроль над лицевыми мышцами. Потом дыхание учащается, становится неровным, прерывистым, как при тяжелой, скрипучей икоте, постыдной и смущающей. А затем твое лицо морщится, как смятая алюминиевая фольга, независимо от количества ботокса, который в тебя вколот. Потому что эта печаль глубже и сильнее анестетика.

Глаза Эндрю тоже наполняются слезами, пока он тщится скрыть свое разочарование.

– Да, собирался. Вот почему этот ужин так много значил для меня. Дело не в ресторане и не в изысканной кухне. А в тебе. Я всегда все делал лишь ради тебя.

Я протягиваю Эндрю руку, но он не подхватывает ее. Не получив поддержки, рука падает и повисает плетью.

О боже! Что же я наделала? Ну почему я всегда все порчу? Ведь прямо сейчас я могла бы уже сфоткать свое потрясающее кольцо и загрузить снимки во все доступные мне социальные сети, показав миру, что я не лузер и есть человек, которому я нравлюсь настолько, чтобы надеть на мой палец обручальное кольцо, а я достойна любви и преданности. Но вместо этого я наблюдаю, как рушатся мои отношения, – быстрее, чем опустела бутылка вина, которую я недавно уговорила.

– Я люблю тебя, Алексис, – говорит Эндрю с абсолютной, неподдельной искренностью.

– Я тоже тебя люблю, – быстро отвечаю я, не дожидаясь злополучного «но» или другого гаденького противительного союза, грозящего перечеркнуть чувства Эндрю ко мне.

– Но… – произносит он.

Черт-черт-черт! Вот оно…

– Одной любви к тебе уже просто недостаточно. Я люблю тебя всем сердцем, всем своим нутром и существом, но этого недостаточно. Как я могу планировать жизнь с тобой, когда ты настолько увязла в прошлом, что даже не в состоянии представить свое будущее? – поджимает губы Эндрю.

Я допускаю, что это риторический вопрос, но мне необходимо на него ответить. Слезы просыхают на глазах быстрее, чем я смогла бы их вытереть.

– Эндрю, я… – силюсь выдавить спасительные слова, но они намертво застревают в глотке.

– Я знаю. – Эндрю опускает коробочку в нагрудный карман. – И я люблю тебя, Алексис, но я ухожу от тебя.

Что я наделала? Эндрю для меня – все! Он не может, не должен уйти. Мы не должны расстаться. Я думала, это всего лишь очередная глупая стычка, а оказалось – война.

Отвернувшись, Эндрю тянется к дверной ручке. Я хватаю ее, падаю перед ним на колени, прошу и умоляю – впервые в жизни!

– Пожалуйста! Не делай этого, Эндрю! Я люблю тебя так сильно, что мне больно, – всхлипываю я, цепляясь за парня, но он отстраняется и выходит за порог без единого слова.

А я так и остаюсь на коленях, безутешно рыдая. Вот оно, дно, я достигла его.

Глава 3

Каким-то образом после безудержного плача, показавшегося мне длиною в жизнь, я умудряюсь подняться с пола, доковылять до кухни и схватить еще одну бутылку вина. Вынув пробку, отхлебываю его прямо из горлышка. Ведь именно так мы поступаем в подобных ситуациях. Зачем тебе посредник в виде бокала, когда нужно залить горе? Будь у меня мороженое, я бы облепила им все лицо немедля.

Бесцельно шатаюсь по квартире. Она кажется теперь чужой, ведь, как и офисная кабинка, она больше не моя. С бутылкой вина забредаю в кладовку возле второй спальни. Не переставая прикладываться к горлышку, изучаю руины нашего бывшего любовного гнездышка. Кладовка забита бумагами и коробками, хаотично нагроможденными на полках и готовыми в любой момент свалиться. Все эти бумаги и коробки принадлежат мне. Это физическое воплощение моей жизни. При закрытой двери создается иллюзия, будто все за ней расставлено по местам. Полный порядок. Но за порогом неприкрытая правда.

«Ничего не бывает без причины, – напоминаю себе между рыданьями. – Что ни делается, все к лучшему. А если лучшее в конце концов не наступает – значит, это еще не конец».

Мой взгляд привлекает коробка на верхней полке с надписью «Воспоминания студенческой поры». И я тяну к ней руку, потому что именно с той поры, с учебы в колледже, все пошло не так, как надо. Коробка с громким стуком падает; ее содержимое извергается на пол, как рвота: фотоальбомы, рюмки, стопки, компакт-диски, футболки, журналы. Прижав к груди бутылку с вином, я сую пятерню в середину бесформенной груды и вытаскиваю альбом – первый попавшийся под руку.

Листаю страницы с фотографиями, что вставлены в пластиковые кармашки. Пытаюсь вызвать в памяти воспоминания, связанные с каждой из них. Но у меня не получается, потому что все снимки сделаны, когда я была в стельку пьяная или же на пути к этому. Я едва узнаю девчонку на фото – ту, которой была: восемнадцать лет, сорок второй размер одежды, в облегающих прикидах отъявленной тусовщицы, с вызывающе накрашенными глазами и светлыми наращенными прядками волос, которые падают на маленькую грудь. Настолько маленькую, что та девчонка каждый день молила бога, чтобы грудь у нее поскорее выросла, да побольше. Глаза, покрасневшие и мутные, устремлены туда, где располагалась, как ей думалось, камера. Юная, наивная, безрассудная и беспечная девчонка…

Теперь, в свои тридцать с лишним, я одеваюсь в соответствии с обстановкой. По крайней мере, большую часть времени. И ношу теперь одежду сорок шестого размера, хоть склонна лгать и себе, и другим, будто у меня сорок четвертый размер (когда обезвожена). От наращенных волос я отказалась в пользу более практичной стрижки боб. Мой макияж теперь легкий, призванный подчеркивать черты лица, а не создавать новые. Одежда скромная, не в облипку, оставляющая свободу для движений. Грудь увеличилась на несколько размеров стараниями доктора Керсона. Похоже, Господь не внемлет мольбам о большой груди. Зато на них откликаются пластические хирурги; к ним просто нужно найти правильный подход.

Отхлебнув еще вина, продолжаю изучать альбом. На одном из снимков я стою на коленях: голова запрокинута к потолку, во рту зажата толстая прозрачная трубка. Красная воронка на другом ее конце заполнена до краев каким-то мерзким пойлом типа «Милуокис бест лайт», «Хаммса» или другого самого дешевого пива того времени. На втором фото двое подвыпивших ребят поднимают меня за ноги в воздух, а я руками сжимаю стенки пивного бочонка. На мне джинсовая мини-юбка, которую, на мое счастье, какая-то девчонка удерживает на месте, не позволяя задраться и порадовать всю компанию бесплатным шоу – почти стриптизом. А еще на одной фотографии я, зажав в руке рюмку, позирую с сокурсниками. Никого из них я сейчас не узнаю. А ведь на той вечеринке они наверняка были моими лучшими друзьями. Как и все люди, с которыми тебя сводят пьяные выходки и желание решить разом все мировые проблемы, глотнув текилы.

Мне всегда хотелось, чтобы воспоминания из колледжа сохранились дольше студенческих кредитов. Но, учитывая, что осталось двадцать две тысячи долларов долга, вряд ли этому суждено сбыться.