Дженива Роуз – Девочка, которой я была (страница 3)

Он ждет, что я вмиг передумаю и запрыгаю от радости. Но мой настрой не меняется. К тому же многочасовая дегустация крошечных порций слишком изысканных блюд – это в стиле Эндрю. Не в моем. Я хочу сказать, что обычно получаю удовольствие, наблюдая его счастливое лицо, когда он пробует каждое кушанье и описывает тонкие нотки вкуса, которые лично я не различаю. Но сегодня вечером мне это не доставит радости, потому что я несчастна.

– Мы можем сходить туда в другой раз.

– Ты же знаешь, как непросто там зарезервировать места. Пожалуйста, Алексис! Ради меня! Неужели ты не можешь взять себя в руки? Соберись! – не сводит с меня умоляющего взгляда Эндрю.

«Саморазрушение: начинается активация», – предупреждает тонкий голосок в голове. Я снова отхлебываю вино, горючего хватает на слабый шепот:

– Почему бы тебе не пойти туда одному, раз для тебя это значит так много? А еще лучше – своди туда другую девицу, – прищуриваюсь я.

– Что? – Эндрю впивается в меня диким взглядом под стать моему возмутительному предложению. – Как только ты могла подумать о таком?

Я не отвечаю, потому что сказать мне нечего. Я сморозила глупость. Ляпнула первое, что пришло в голову.

Эндрю закрывает глаза, трет рукой лоб.

– Ладно, я отменю бронь, если ты этого хочешь, – говорит он, расстегивая белые пуговицы на манжетах такого же цвета и закатывая рукава.

– Да, именно этого я и хочу, – вскидываю подбородок, игнорируя его приунывший вид.

– Хорошо, – с тяжелым вздохом произносит Эндрю, ослабляя узел галстука. – И чем бы ты хотела заняться вместо похода в «Алинеа»? – Его взгляд скользит к картонной коробке, стоящей на кухонном столе, – той самой, которой одарила меня сегодня Джанет по случаю увольнения.

Черт! Я забыла ее выбросить! Это последнее, о чем мне хотелось бы сейчас говорить. Я не из тех людей, что любят пережевывать и прорабатывать проблемы. Предпочитаю их избегать, заминать и замалчивать.

Эндрю пересекает комнату, берет в руки захилевший суккулент. Внезапно в памяти всплывает воспоминание о том, как он его дарил. Эндрю сиял, вручая мне маленькое растение. Он даже вернулся с работы домой раньше, узнав о том, что я наконец-то получила место – спустя почти год безуспешных поисков! Моя новая должность тоже была временной, как и все, которые я занимала прежде, но она окрылила меня перспективой получить по истечении года постоянное место в компании. Взяв тогда подарок Эндрю в руки, я поглядела на мясистый маленький росток и, помнится, подумала о нескольких вещах:

1. Это был самый очаровательный подарок из всех, что мне когда-либо вручали.

2. Мне не верилось в то, что Эндрю доверил мне живое существо.

3. Этот суккулент соотнесся у меня с успехом, работой и Эндрю, и, пока я могла поддерживать в нем жизнь, у меня все это было бы – и зеленый питомец, и работа, и Эндрю.

Воспоминание меркнет быстро – едва я сознаю, что Сукки не перенес дороги домой. А разве он мог не погибнуть сегодня? Раз я лишилась разом и работы, и заветного успеха?

– Эй, это же растение, которое я тебе подарил. Что с ним случилось? – Нахмурившись, Эндрю пристально смотрит на меня. – Ты что… потеряла работу?

Мои щеки краснеют до оттенка каберне, которое пью.

– Это тебя не касается, – вновь прищуриваюсь я, перехватив его недоверчивый взгляд.

– Мы партнеры, Алексис, так что меня это тоже касается. И тебе не следует проявлять такую воинственность. Просто расскажи, что произошло.

– Произошло то, что случается со мной постоянно. Вселенная опять макнула меня лицом в дерьмо. Ты же знаешь, что у меня за жизнь… Сплошное дерьмо. Так было всегда, и так будет дальше.

– О господи, опять ты за свое! – восклицает Эндрю.

«Саморазрушение активировалось», – сообщает мне слабенький, тоненький голосок.

– Да отвали ты! И так тошно, – взвизгиваю я и, тряхнув растрепанными волосами, мчусь к спальне.

Да, я умею все драматизировать до предела и закатывать сцены. Чем сильнее реакция, тем лучше. Окажись у меня на пути маленький приставной столик или напольный вентилятор, я непременно пнула бы его и опрокинула на пол, чтобы подчеркнуть силу гнева.

– Знаешь что, Алексис?

– Что, Эндрю? – шиплю я, резко разворачиваясь к нему лицом. Бокал с вином уже у губ – там, где ему и пристало быть.

Дерьмово-коричневые глаза Эндрю расширяются.

– Тебе нужно… тебе пора повзрослеть! – заявляет он.

Обычно, когда я не злюсь, я нахожу цвет глаз Эндрю необыкновенно притягательным – молочно-шоколадным или еще какого-нибудь приятного коричневого оттенка. Но не сейчас. Вот именно в этот миг его глаза схожи цветом с дерьмом.

Я отхлебываю из бокала. Малиновое вино оставляет яркий след на моем остром языке, уже готовом к перепалке.

– Мне за тридцать. Я взрослая и всегда ею была. Премного благодарна за дурацкий совет.

– Алексис, посмотри на себя, – указывает на меня Эндрю, как будто я не знаю, что из себя представляю. – Ты только что потеряла работу. Из всех моих знакомых ты единственная видишь во всем лишь самое худшее. И ты настолько увязла в прошлом, что уже практически не в состоянии жить настоящим. Твоя жизнь не такая, как тебе хотелось бы, потому что ты считаешь, будто бы вселенная от тебя отвернулась или ты родилась несчастливой. Нет, Алексис, она такая, потому что ты никогда и ни за что не брала на себя ответственность. – Эндрю делает долгий, глубокий вдох.

Я еще не видела его таким сердитым. Наши ссоры обычно походили на пламя свечи – маленькое и легко гаснущее. Но эта стычка поистине эпическая по сравнению с прежними. И у меня вдруг возникает ощущение, что она только разгорается.

Глаза Эндрю жуткого дерьмового оттенка так пылают, что мне приходится отвести взгляд. На пару секунд. Эндрю словно готовится к схватке. Вылитый бык, пялящийся на матадора.

Снова встретившись с ним взглядом, я резко подношу бокал ко рту и вливаю в глотку жидкость, для храбрости. Я даже не сомневаюсь, что она быстро перебродит и я стану жалеть о выпитом. Но этот щедрый глоток дает мне немного времени, чтобы придумать нечто умное или весомое, что можно было бы сказать в ответ Эндрю. Я ведь еще не решила, какой стратегии придерживаться. Несколько капелек, соскользнув с губ, окропляют ворот пижамы. Смахнув их свободной рукой, я проклинаю про себя заляпанную красными кляксами ткань, из-за которой выгляжу теперь еще ужаснее.

Ладно! Да, я всегда списываю неудачи на невезение или на свое паршивое прошлое. Эндрю знает меня лучше, чем я сама (хотя я никогда не призналась бы ему в этом). В силу своего продолжительного присутствия рядом он имел «удовольствие» наблюдать мою студенческую версию – в то время я была разбитной тусовщицей, вытворявшей то, что хотелось, и плюющей на всех с высокой колокольни. Это она, та девчонка из колледжа, виновата в моей нынешней жизни.

Посудите сами: в восемнадцать лет я руководствовалась избитыми цитатами и поговорками, оправдывая ими провалы и неуспехи, свою лень, изъяны и пороки – по сути все, что не ладилось в жизни. Я жила чужими мыслями вместо того, чтобы пытаться измениться самой, действительно стать лучше. Вот некоторые из тех изречений, которыми я «вдохновлялась»:

«Ничто не происходит без причины».

«Чему быть, того не миновать».

«Неприятности нужны нам для того, чтобы научиться ценить хорошее».

«В итоге все устаканится».

«Что ни делается, все к лучшему. А если лучшее в конце концов не наступает, значит, это еще не конец».

«Будь что будет» (а в приподнято-праздничном настроении – «Que será, será»).

Но, оказывается, вдохновляющие изречения расхолаживают и лишают стимулов к саморазвитию, если вырваны из контекста и попали не тому человеку. Эти «установки, которым стоит следовать по жизни» стали моими «установками для перекладывания вины с себя на кого-то другого или что-то другое». Ведь гораздо легче обвинять в своих проблемах вселенную и окружающих. Да и чего уж лукавить: я до сих пор склонна так делать, хотя и не в той мере, как прежде. Я как та мозаика, с которой кому-то надоело возиться, и он решил ее больше не собирать.

Черт! Эндрю все еще смотрит на меня! А я пытаюсь выцедить вино из пустого бокала. Как долго я простояла вот так – попивая воздух?

– Ну, так ты собираешься мне что-либо сказать? – Терпение Эндрю явно на исходе: скрестив на груди руки, он не сводит с меня взгляда.

Отставив бокал на прикроватную тумбу, я выпрямляюсь перед Эндрю и с невозмутимым, почти каменным лицом заявляю:

– Да, я собираюсь сказать тебе кое-что.

В комнате повисает тишина. Я не знаю, что сказать, из-за… Ну да, из-за вина. Это оно виновато в том, что слова не идут. Но я не намерена проигрывать битву. «Думай, Алексис! Думай!» Наверное, мне следует извиниться и покончить со всем этим: сказать Эндрю, что я просто предалась хандре, но быть и делать что-то вместе с ним – именно то, что мне нужно. Мне следует сказать, как сильно я его люблю. Но… это не в моем стиле. Последнее слово должно оставаться за мной. Всегда, даже если оно совершенно ошибочно, ложно и по-идиотски нелепо.

– Так скажи, – напирает Эндрю; на его скулах уже задвигались желваки.

Я стараюсь встать чуть прямее, имитируя уверенность в себе:

– Раз ты обо мне такого мнения, думаю, нам не стоит быть вместе.

– В самом деле? – Расцепив руки, Эндрю делает ко мне полушаг; его глаза ищут встречи с моими. – Ты действительно так полагаешь?