Дженин Камминс – Мост в небеса. История убийства моих сестер и его последствий для нашей семьи (страница 43)

Затем свидетельское место занял Сэм Брукс – один из двух патрульных, которые в ту ночь нашли Тома, прятавшегося в траве под стоп-знаком у водоочистной станции Сент-Луиса. Суд также выслушал доктора Майкла Грэхэма, начальника бюро судебно-медицинской экспертизы, проводившего опознание тела Джулии, и работавших над делом художника-криминалиста и эксперта по анализу улик. Джинна ловила каждое их слово, хотя многие из них причиняли ей боль.

На следующий день, в субботу десятого октября, утренний выпуск «Пост-Диспэтч» вышел под заголовком на первой полосе: «Убийцам девушек грозит смертная казнь».

«Несмотря на то что в первые дни Камминс проходил по делу в качестве подозреваемого, – говорилось в статье, – в суде он выступит как один из двух ключевых свидетелей со стороны обвинения. Он даст показания сегодня. Вторым свидетелем обвинения является Дэниел Уинфри – самый молодой из подсудимых. В рамках сделки со следствием семнадцатилетний Уинфри из Сент-Чарльза тридцатого сентября признал себя виновным в двойном убийстве второй степени. Напомним, что изначально его, как и остальных подсудимых, обвиняли в убийстве первой степени. Уинфри также признал себя виновным в изнасиловании, ограблении, нападении и незаконном ограничении свободы».

В результате сделки Уинфри не предстал перед судом – признание вины обеспечило ему тюремное заключение сроком на тридцать лет. Родные Уинфри, естественно, ужаснулись, узнав о том, что их сын проведет тридцать лет за решеткой, но еще больше их потрясла его причастность к убийствам. Но они приняли это наказание как заслуженное и неизбежное и призвали его согласиться на сделку.

Родители Уинфри развелись, когда он был еще ребенком, но заботиться о нем продолжали оба, и в детстве Дэниел жил поочередно то с отцом, то с матерью. Алкоголь и марихуану он впервые попробовал в пятом классе. Но в действительности он сбился с пути после несчастного случая, произошедшего 22 апреля 1988 года. В тот день Уинфри в составе группы бойскаутов, а именно 392-го отряда Сент-Чарльза, был на военном полигоне в форте Леонард-Вуд. Он и еще два мальчика забавлялись с алюминиевой оросительной трубой, пока один из друзей Уинфри не поставил ее стоймя, задев другим концом провод под напряжением. 7200 вольт убили мальчика на месте; второй получил тяжелые ожоги.

Уинфри сочли счастливчиком, потому что он единственный из троих отделался легкой травмой. Но трагедия оставила неизгладимый след на детской психике. Неизвестно, то ли у него развился острый синдром вины выжившего, то ли появилось чувство собственной неуязвимости, но с тех пор он потерял психологическую устойчивость, что немедленно сказалось на поведении. Он завел себе новых друзей, с которыми вытворял всякие опасные глупости. Возможно, его тянуло ко всему, что связано со смертью. Он начал прогуливать школу, а его эксперименты с наркотиками быстро переросли в зависимость.

Несмотря на психическую нестабильность, внешне Уинфри продолжал вести себя все так же вежливо и дружелюбно, как раньше. Его родители были работящими людьми, разделявшими правильные ценности. Сына они считали хорошим умным мальчиком с небольшими эмоциональными проблемами. Нельзя сказать, что они за ним не смотрели, но в целом ему доверяли. Другие взрослые замечали, что с ним что-то не так, но не придавали этому значения. Никто и не догадывался, насколько глубока была пропасть, в которую скатывался Уинфри. Школьный воспитатель утверждал, что, несмотря на прогулы и плохие оценки, Уинфри – умный парень с большим потенциалом. Когда выяснилось, что он так и не сдал экзамены за восьмой класс, школьный совет позволил ему перейти в следующий. В начале 1991 года, за несколько месяцев до убийства Джулии и Робин, мать Уинфри, Сьюзан Крамп, намеревалась устроить сына в программу реабилитации наркоманов, но тянула, надеясь, что он справится с проблемой самостоятельно. Откуда ей было знать, что через каких-нибудь два года она будет радоваться тому, что сын просидит в тюрьме тридцать лет, а не до конца жизни.

Том знал, что Уинфри без раздумий ухватился за предложение Мосса, и, как у всех Камминсов и Керри, это вызывало у него смешанные чувства. Он понимал: показания Уинфри помогут осудить преступников, но мысль о том, что ему за это простят часть вины, была Тому отвратительна. Он также понимал: чтобы убедить присяжных в добросовестности свидетеля, Моссу придется представить Уинфри в наиболее выгодном свете, показать, что он раскаивается в содеянном, следовательно, его доля вины меньше, чем у остальных, – неважно, насколько это соответствовало действительности. Так или иначе, чувства Тома в данном случае не играли роли – он не мог ничего изменить и сознавал это. Утром второго дня суда он встал до звонка будильника, быстро принял душ и побрился. Когда за ним приехал следователь из офиса окружного прокурора, чтобы отвезти в суд, Том уже ждал его, одетый в свой лучший костюм с дорогим галстуком.

По просьбе Тома на то время, пока он давал показания, всех его родственников удалили из зала. Он и без того нервничал и не хотел видеть боль на лицах Рика, Джинны и остальных. Полтора года психотерапии так и не смогли до конца убедить его в том, что на нем нет вины за гибель двоюродных сестер. Его до сих пор мучили вопросы: «Почему я решил тогда, что они оставят нас в живых, если мы не будем сопротивляться? Почему я даже не попытался дать им отпор? Что, если бы?.. Что, если бы?..» Том был не готов прочитать эти вопросы – реальные или воображаемые – на негодующих лицах родных и близких Джулии и Робин.

Поэтому в зале суда в тот день было не так людно и шумно, как накануне. Утро выдалось серым и унылым, погода стояла пасмурная. Том шагал за следователем по длинному гулкому коридору в комнату для свидетелей, где ему предстояло ждать вызова для дачи показаний. Следователь предложил Тому располагаться поудобнее и оставил его в одиночестве. Том сразу подошел к круглому столу, застеленному клеенкой, с зеленой пластмассовой пепельницей в центре. Ему не терпелось выкурить первую за день сигарету; прикуривая от зажигалки, он заметил, что у него дрожат руки, и совсем пал духом. Час в той комнате тянулся, как год. Когда раздался стук в дверь и за ним пришел судебный пристав, Том докуривал одиннадцатую сигарету. Пора.

Он трясущимися пальцами затушил окурок. Сердце у него билось где-то в районе кадыка. Ступая за приставом, он смотрел на его черные сапоги; шаги мужчины эхом отдавались в пустом коридоре. Через минуту они подошли к тяжелым деревянным дверям, и пристав, отворив правую створку, пригласил Тома в зал суда. У того тряслись колени.

На пути к свидетельской трибуне он не поднимал глаз от собственных начищенных до блеска туфель. Едва ворочая потяжелевшим липким языком, он поклялся говорить правду, всю правду и ничего кроме правды, да поможет ему Господь. «Да поможет мне Господь», – повторил он про себя и встал за кафедру из полированного дуба, уже жалея, что выкурил столько сигарет подряд. Подняв наконец глаза на присутствующих в зале, он узнал только Нельса Мосса и Марлина Грея.

Грей выглядел точно таким, каким Том его запомнил. Единственное отличие заключалось в том, что теперь на нем был явно дорогой костюм. От него все так же веяло самоуверенностью человека, привыкшего быть в центре внимания и завоевывать симпатии публики милой улыбкой или интересной историей. Грей окинул Тома быстрым пустым взглядом, словно никогда не встречал его прежде, и вновь уставился на лежащие перед ним на столе бумаги. Он выглядел чуть ли не скучающим, словно этот судебный процесс был бесполезной тратой его драгоценного времени. Внезапно страх и нерешительность, терзавшие Тома все утро, бесследно исчезли, сменившись жгучей ненавистью к этому человеку. Он сжал зубы и кулаки, борясь с желанием броситься к Марлину Грею и кулаками стереть ухмылку с его лица. Зал суда поплыл у него перед глазами, но в следующую секунду прямо перед ним встал Нельс Мосс, пронизывая его взглядом своих голубых глаз и без слов удерживая на месте. Том ухватился за этот взгляд, как за спасательный круг.

– Назовите, пожалуйста, суду ваше имя, – начал Мосс.

– Томас Патрик Камминс.

Он давал показания четыре с половиной часа. Как Том и ожидал, неприятнее всего были вопросы, касающиеся его пребывания в воде.

– Оказывались ли вы вблизи Джулии? – спросил Мосс.

Том долго молчал – мешали ком в горле и подступившие к глазам слезы. Но он их сдержал – он не мог позволить себе расплакаться на виду у этого монстра.

– Да, – наконец надтреснутым голосом произнес он. – Это было после того, как меня в первый раз захлестнуло. Я всплыл на поверхность и увидел Джулию. Она ухватилась за меня, и я запаниковал. Я… Я оторвал ее с себя. Оттолкнул ее.

Его ноздри раздулись; он благодарил небо за то, что родных, в особенности Джинны и Рика, нет в зале суда и они не слышат его слов. Он не хотел пускаться в подробные объяснения и описывать, как они оба начали тонуть, как он в последний момент опомнился – еще секунда, и он наглотался бы воды и погиб вместе с Джулией. Он не нашел в себе сил вспоминать о собственной слабости, о том, как он вытолкнул Джулию к поверхности реки и выплыл вслед за ней. Высвобождаясь из ее объятий, он напрасно надеялся, что она справится сама, что они вместе переживут этот кошмар. Он не желал объяснять все это суду. Джулия погибла, он выжил, и с этим ничего нельзя было поделать.