Джен Струтер – Миссис Минивер (страница 4)

Два слога. Что-то вроде: «Прими... прими...» Или: «Отдай... отдай...» Во всяком случае, она радовалась тому, что теперь у них был стеклоочиститель, работавший с постоянной скоростью. На старой машине стоял один из тех, что приводились в действие от двигателя: весёлый и разговорчивый, пока машина стояла на месте, но угрюмый и ленивый, стоило тронуться с места, когда его помощь становилась действительно необходима. Совсем как худший тип человеческого характера. Миссис Минивер почувствовала лёгкий укол совести. Впервые она поймала себя на том, что сравнила любимую старую машину с новой узурпаторшей — и сравнение оказалось не в пользу старой. Добраться домой, судя по всему, удастся нескоро. Обычный шестичасовой поток возвращавшихся с работы людей теперь разлился настоящим рождественским половодьем, а Оксфорд-стрит превратилась в одну сплошную пробку. Сидя в машине и ожидая смены сигнала светофора, миссис Минивер вынуждена была признать: виновата она сама.

Каждый год происходило одно и то же. В начале ноября она твёрдо решала, что уж в этот-то раз непременно купит все рождественские подарки заранее. Она даже составляла список. И на этом дело благополучно замирало на несколько недель. Время от времени миссис Минивер пыталась убедить себя, будто Рождество приходится на пятое декабря. Или, как вариант, будто все её друзья и родственники живут в Южной Африке и подарки необходимо успеть отправить ближайшей почтой. Но ничего не помогало. Ощущение нехватки времени невозможно вызвать искусственно — точно так же, как невозможно искусственно вызвать ощущение нехватки денег. Богатый молодой человек, решивший заработать себе на кругосветное путешествие собственным трудом, может приобрести в дороге множество полезных впечатлений.

Но опыт настоящей бедности в их число не войдёт. Он ведь знает: случись крайняя необходимость — всегда можно телеграфировать домой и попросить денег. А миссис Минивер прекрасно знала, что Рождество наступит только двадцать пятого декабря и что все люди из её списка живут в Англии. Стеклоочиститель продолжал мерно раскачиваться. «Си-грин... си-грин...» Может быть, так? Кажется, уже ближе. Кроме того, удачный выбор подарков в огромной степени зависит от подходящей атмосферы. От заразительного возбуждения толпы. От внезапных озарений и находок, которые становятся только ярче благодаря лёгкому ощущению, что тебя одновременно поджимают и пространство, и время. Покупать подарки хладнокровно, в полупустом магазине, без всяких трудностей и соперничества — занятие такое же безрадостное, как брак по расчёту. Так что, утешила себя миссис Минивер, возможно, даже хорошо, что она, как всегда, отложила всё до середины декабря.

Стеклоочиститель продолжал своё: «Уи-фри... уи-фри...» Теплее. Она всё-таки разгадает его. Сигнал светофора сменился. Миссис Минивер включила первую передачу, немного выждала и отпустила сцепление. И тут ей пришло в голову, что автоматическими стали не только физические реакции людей на эти три цвета. Такими же автоматическими сделались и реакции душевные. Красный, жёлтый, зелёный. Раздражение, надежда, радость. Совершенно новый условный рефлекс. Пройдёт ещё несколько лет, он окончательно укоренится — и психиатры начнут лечить меланхолию цветными лучами, показывая их пациентам именно в этой последовательности. А у будущих поколений зелёный цвет будет ассоциироваться уже не с завистью, а со свободой. Вот так случайно рождаются и перерождаются символы. На следующем перекрёстке снова загорелся красный. Раздражение. И всё-таки его почему-то принимали без возмущения — просто потому, что красный свет зажёг не человек. На полицейского можно сердиться. Но попробуйте рассердиться на жестяной цветок.

То же самое произошло с автоматическими телефонами. С тех пор как появились аппараты с дисковым набором номера, общее количество раздражения, производимого человечеством, должно быть, сократилось вдвое. До сих пор миссис Минивер как-то не приходило в голову, что это довольно веский довод в пользу механизации жизни. Наконец она добралась домой. Клем уже был там и сидел перед камином, вытянув ноги к огню. Увидев жену, увешанную свёртками, он спросил:

— Удачно?

— Послушай, — сказала миссис Минивер. — Этот стеклоочиститель... Кажется, я наконец поняла, что он говорит. «Биф-ти... Биф-ти...» — «Мясной бульон».

— Боже мой, — сказал Клем. — А ведь ты права.

ТРИ РОЖДЕСТВЕНСКИХ ЧУЛКА

Сколько бы заранее ни ворчали по этому поводу, как бы ни ненавидели все эти приготовления, упаковку подарков и необходимость заказывать еду на несколько дней вперёд, — когда Рождество наконец наступало, оно неизменно оказывалось весёлым. Каждый год всё начиналось одинаково. Ручка двери спальни поворачивалась достаточно громко, чтобы разбудить миссис Минивер, но достаточно тихо, чтобы нельзя было утверждать, будто её разбудили нарочно. В тёмном дверном проёме, словно мотылёк, возникал Тоби. В одной руке он держал бугристый от подарков рождественский чулок, а другой придерживал сползающие пижамные штаны. Он упорно требовал, чтобы ему давали спать именно в пижаме, хотя фигурой всё ещё гораздо больше подходил для цельного детского спального костюмчика.

— Тоби! Сейчас только-только шесть. Я ведь сказала — не раньше семи.

— Но, мамочка, я же не умею определять время.

Он стоял босиком, дрожал от холода, а глаза сияли, как звёзды.

— Ну иди сюда, грейся, козлёнок.

В одно мгновение он оказался у неё в постели — вместе с чулком. Хвост заводной собачки тут же оцарапал ей плечо. Через несколько минут из-за двери показалась ещё одна голова — немного выше первой.

— Джуди, милая, ну правда же ещё слишком рано.

— Я знаю. Но я услышала, как пришёл Тоби, и поняла, что ты уже не спишь.

— Ладно, забирайся. Только некоторое время веди себя тихо. Папа ещё спит.

А затем появилась третья голова — ещё выше. И раздался голос Вина, ставший ещё басовитее со времени прошлых больших каникул:

— Послушайте, остальные здесь? Мне показалось, я их слышал.

Он свернулся клубком в ногах на кровати отца. К этому времени, разумеется, проснулся и Клем. Старый, совершенно прозрачный трюк снова сработал безупречно. Оставалось только включить свет, закрыть окна и признать: Рождество исподволь, но совершенно определённо началось. Три правые руки — широкая и сильная рука Вина, тонкая и гибкая Джуди и всё ещё похожая на морскую звезду ладошка Тоби — снова и снова ныряли в три растянувшихся чулка. Пока на самом дне каждого не остался только освящённый временем мандарин. Удивительно, что эта традиция сохранялась даже теперь, когда дети круглый год не испытывали недостатка во фруктах. Способы расправляться с подарками у них различались так же сильно, как их руки.

Вин, время от времени издавая одобрительное ворчание, внимательно рассматривал каждую вещь, которую доставал из чулка. Он изучал все её возможности и только после этого переходил к следующей. Джуди, не переставая разговаривать, одним махом вытряхнула свои сокровища в кучу, быстро окинула их взглядом и тут же схватила то, что понравилось больше всего, — крошечную темнокожую куколку-младенца в плетёной колыбельке. Тоби тоже вытащил всё сразу. Но затем аккуратно разложил подарки узором на пуховом одеяле и долго смотрел на них в полном молчании. Наконец он выбрал один — большой стеклянный шарик с цветными завитками внутри — и положил его отдельно, чуть поодаль. После этого принялся играть с остальными игрушками, вполне ими довольный.

Но время от времени его глаза возвращались к стеклянному шарику — словно Тоби хотел убедиться, что тот по-прежнему ждёт его. Миссис Минивер наблюдала за сыном одновременно с восторгом и тревогой. Это был и её собственный любимый способ обращаться с жизнью: самое прекрасное оставить напоследок. Беда только в том, что иногда шарик успевает укатиться. Способ Джуди был безопаснее. А способ Вина — пожалуй, мудрее обоих. Внизу их ожидал настоящий пир подарков, накрытый красно-белым покрывалом. По сравнению с ним содержимое чулков было, конечно, всего лишь аперитивом. И всё-таки эти маленькие подарки обладали своим особым, волнующим очарованием.

Возможно, дело было в обстановке, в которой их открывали: холод раннего утра, чёрные оконные стёкла, непривычный час. Возможно — в могущественном очаровании миниатюрности: игрушечные игрушки, малость, возведённая в квадрат. А может быть, в самой строгости формы, в ограниченном пространстве рождественского чулка, которое доставляет и тому, кто его наполняет, и тому, кто опустошает, примерно такое же удовольствие, какое строгая форма сонета приносит поэту и читателю. А возможно, просто продолжало действовать волшебство старой легенды — хотя для всех находившихся в комнате, кроме Тоби, сама легенда уже утратила силу. Были здесь и другие, перекрещивающиеся течения радости. Улыбка, которой обменивались миссис Минивер и Вин, глядя на двух младших детей.

Она сама была старшим ребёнком в семье и вдруг вспомнила то ни с чем не сравнимое чувство собственного величия, которое дарит ребёнку такой заговорщицкий взгляд взрослого. Были взгляды, которыми обменивались она и Клем, — потому что оба были взрослыми. Она и Джуди — потому что обе принадлежали к женской половине человечества. Она и Тоби — потому что оба относились к тем людям, которые оставляют стеклянный шарик напоследок. Вся комната была оплетена невидимой сетью нежного взаимопонимания. Вот один из тех мгновений, подумала миссис Минивер, которые одним махом покрывают весь накопившийся дебет родительства. Утренняя тошнота и совершенно невероятная боль. Детская коляска в коридоре и холодный, упрямый блеск в глазах кухарки.