Джен Струтер – Миссис Минивер (страница 3)

А миссис Минивер тем временем состязалась со временем. Весь вечер её преследовали какие-то полузабытые слова. Строка из стихотворения? Старинное изречение? Что-то о сиянии. Что-то удивительно подходящее к этой минуте. «Сияние...» Что же там было дальше? Ритм фразы она чувствовала, но сами слова ускользали. И она почему-то знала: вспомнить их нужно непременно до того, как закончится фейерверк. Иначе будет поздно. Последняя ракета взвилась в небо. Она была по-настоящему огромной — почти безрассудная расточительность. С шипением, похожим на взлёт дракона, ракета понеслась вверх, поднялась вдвое выше всех предыдущих — и в тот самый миг, когда она разорвалась, миссис Минивер вспомнила. «Сияние падает с небес...»

Вот оно. Искры медленно хлынули вниз золотым водопадом, одна за другой исчезая в озере темноты.

Красота — всего лишь цветок,

И морщины её поглотят;

Сияние падает с небес;

Королевы умирали молодыми и прекрасными;

Прах закрыл глаза Елены...

Вообще-то эти строки совершенно сюда не относились. Это был плач Нэша во время чумы — какое отношение он имел к фейерверкам? И всё-таки миссис Минивер знала: именно этих слов ей не хватало, чтобы завершить картину и навсегда сохранить её в памяти. Только слова способны поймать настроение в свои сети. Только они дают нам надёжное оружие против забвения.

НАКАНУНЕ ОХОТЫ

Каждый год, без единого исключения, миссис Минивер получала приглашение, написанное наклонным викторианским почерком на необычайно плотной кремовой бумаге. В правом верхнем углу тяжёлым чёрным готическим шрифтом был вытиснен адрес: «Червил-Корт, Крэмптон». Слева помещались три крошечных стилизованных рисунка — телеграфный столб, старинный телефон и паровоз времён Стефенсона, приземистый, с высокой трубой. Под ними соответственно значилось:

«Грейт-Йеттингфорд»,

«Бантесли, 3»,

«Слейп-Джанкшен».

Письмо неизменно начиналось одной и той же формулой старой леди Червил: Дорогая миссис Минивер! Мы с Червилом будем чрезвычайно рады, если Вы и Ваш супруг погостите у нас с пятницы, 19 ноября, до понедельника, 22-го.

(Она скорее согласилась бы взойти на гильотину, чем употребить выражение «уик-энд».) Миссис Минивер перебросила письмо Клему. Тот заметил, что теперь где-нибудь поблизости наверняка уже имеется аэродром, и дорисовал под остальными картинками маленький довоенный биплан — одномоторный, с неправдоподобно короткими крыльями, — а рядом написал: «Маркет-Бамблтон». Обсуждать, принимать ли приглашение, не было никакой необходимости. В Червил-Корт они ездили всегда. Охота там была превосходная, еда — выше всяких похвал, а кроме того, приятно было ненадолго замедлить собственную жизнь до темпа старомодного ритуала и провести три дня словно в кавычках.

— И каково же, — произнёс полковник, поворачиваясь за ужином к миссис Минивер, — ваше мнение?..

Она боялась этого вопроса с того самого момента, когда ещё за волованом женщина в платье совершенно неподходящего оттенка зелёного, услышав вопрос, собирается ли она завтра выйти вместе со стрелками, закрыла глаза и едва заметно содрогнулась. Этим она немедленно втянула всех сидевших поблизости в спор, который в данной компании неизбежно должен был оказаться и скучным, и бесплодным. Скучным — потому что обе стороны располагали исключительно запасом избитых фраз. Бесплодным — потому что с самого начала было ясно: ни одна из сторон не сдвинется со своей позиции ни на дюйм. И потом — ну что за тему она выбрала для охотничьего дома! С таким же успехом можно было встать посреди банкета лорд-мэра и произнести страстную речь в защиту вегетарианства. Если уж ваши убеждения настолько сильны, единственный разумный выход — заболеть гриппом и вовсе не приезжать. Спор бушевал — если столь затасканная дискуссия вообще способна бушевать — на протяжении перепёлки, мороженого-пудинга и грибов на тостах.

В ушах миссис Минивер звенела привычная мелочь истёртых аргументов:

— В конце концов, у птиц тоже есть шанс...

— Животные, может быть, и не обладают душой, но всё-таки...

— А возьмите охоту...

— Ну, коррида — это совсем другое дело...

Курсив порождал курсив. Проглоченные окончания сыпались, словно конфетти. Рано или поздно волна спора непременно должна была докатиться до её конца стола, но миссис Минивер твёрдо решила не позволить втянуть себя. Она слышала всё это слишком много раз. Даже в обществе, где можно было говорить совершенно свободно, тема успела настолько истрепаться, что стала невыносимой. Собственную позицию миссис Минивер считала не слишком этичной, зато честной. Она просто не была особенно чувствительна к подобным вещам — чистая случайность. Ей нравилось наблюдать любое проявление мастерства. Нравились голые зимние деревья, покрытые инеем пастбища, облачка дыхания на морозе, запах опавшей листвы и тончайший узор зимних живых изгородей. Но больше всего ей нравился тот элемент лесного искусства, ощущение игры «в индейцев», которого не способны дать обычные игры и которое противники охоты, стрельбы и рыбалки так часто принимают за кровожадность.

Она признавала, что любая стрельба по живым существам жестока. И что всякая жестокость дурна. Но ей казалось, что пытаться уничтожить спортивную охоту прежде, чем человечество уничтожило войну, — всё равно что аккуратно смахивать крошечное пятнышко грязи с вершины навозной кучи. На некоторое время разговоры по обе стороны от неё потекли в других направлениях, оставив миссис Минивер на благословенном маленьком островке покоя и тишины. Она успела полюбоваться геральдической красотой ананаса — к этому времени уже подали десерт, — поразмышлять о личной жизни второго лакея — у него было задумчивое, загадочное лицо, и он наверняка читал философские книги, — а заодно отметить, насколько немузыкально звучит целая стая возбуждённых голосов английского высшего общества.

Однако леди Червил была внимательной и любящей порядок хозяйкой старой школы. Званый ужин она воспринимала как кадриль и терпеть не могла, когда среди гостей возникали отдельные островки. Одним искусным словесным движением она снова переставила сбившихся с шага танцоров.

— И каково же, — спросил полковник, повернувшись к миссис Минивер, — ваше мнение обо всех этих кровавых видах спорта?

— Я считаю их неоправданными, но неотразимыми, — ответила она.

Многолетний опыт подсказал миссис Минивер, что эта фраза обычно очень быстро прекращает разговор. После неё действительно почти нечего было добавить. К тому же она именно так и думала.

— Ха! — произнёс полковник.

Миссис Минивер с восторгом отметила, что он действительно сказал «Ха!» Ценное пополнение её коллекции. Недавно ей уже удалось заполучить одно «Гм!» и целых два «Фью!», но настоящего «Пф!» она всё ещё ждала напрасно.

— Скажите, — спросила она, — вы случайно не служили в Сингапуре вместе с одним моим дядюшкой — Торквилом Пигготтом?

— Пигги! — воскликнул полковник и благодарно просиял.

И тут же погрузился в воспоминания. Слава богу, что существуют полковники, подумала миссис Минивер. Милые создания. Их так легко развлечь, так легко отвлечь от бессмысленного спора и направить в спокойное русло монолога. В целом мире не было ничего более умиротворяющего, чем хороший английский полковник. Она водрузила улыбку на лицо, словно флаг на мачту, и снова занялась ананасом и вторым лакеем. Клем поймал её взгляд через стол. Иногда миссис Минивер казалось, что самое важное в браке — вовсе не общий дом, не дети и даже не средство против греха. А просто то, что рядом всегда есть взгляд, который можно поймать.

РОЖДЕСТВЕНСКИЕ ПОКУПКИ

Одно из малых искусств жизни, думала миссис Минивер под конец долгого дня рождественских покупок, — умение экономить силы при обращении с качающимися дверями. Если запастись терпением и правильно выбрать момент, тратить на них собственные силы почти никогда не приходится. Почти всегда можно пристроиться следом за каким-нибудь решительным человеком, который уже толкнул дверь за вас; а если вы опоздали и дверь успела качнуться обратно навстречу, стоит лишь секунду подождать, пока она снова не пойдёт от вас, — и тогда достаточно легонько подтолкнуть её. Казалось бы, вещь совершенно очевидная. Однако поразительное число людей словно находило удовольствие в том, чтобы неизменно выбирать путь наибольшего сопротивления: они бросались всем телом на летящую им навстречу дверь и грубой силой заставляли её двигаться в обратную сторону, будто в этом заключалась какая-то особая добродетель.

Должно быть, подумала миссис Минивер, жизнь у таких людей чрезвычайно утомительная. Ловко пристроившись в кильватер широкой, короткошеей женщины в твидовом костюме, она выскользнула из магазина. Дул промозглый ветер. Начинался дождь со снегом, размывавший свет фонарей. Тротуары блестели, гладкие, словно шкура тюленя. Вечер явно собирался стать одним из тех отвратительных, мокрых лондонских вечеров, по которым человек, оказавшийся вдали от Лондона, способен тосковать с совершенно невыносимой силой. Она свалила все свёртки на заднее сиденье машины, счастливая и измученная скользнула за руль и отправилась домой. Двойной стеклоочиститель дружелюбно помахивал перед ней, снова и снова произнося одно и то же тихое, заискивающее слово, которое ей никак не удавалось разобрать.