Джен Струтер – Миссис Минивер (страница 2)

— Она должна быть здесь к девяти, — возбуждённо сказал он и исчез.

И тут миссис Минивер вспомнила. Внутри у неё всё упало. Она тут же сказала себе, что расстраиваться совершенно нелепо, и попыталась убедить себя в обратном. Новая машина — это ведь повод для радости. Давно пора было её купить. Старый «Ледбеттер» дошёл до такого состояния, когда помочь ему мог только дорогостоящий капитальный ремонт. В салоне появились подозрительные запахи, откуда-то доносились таинственные шумы, сквозняки уже невозможно было победить, а Клем уставал за рулём во время дальних поездок. Неделю назад он вернулся с автомобильной выставки и весь вечер счастливо просидел над каталогами. Тогда миссис Минивер поняла: всё решено. Её обычный довод — что новая машина им на самом деле совершенно не нужна, — на этот раз явно не выдерживал критики. Не могла она сослаться и на необходимость экономить.

Теперь они вполне могли себе это позволить. Проект Клема по строительству нового жилого района был утверждён; кроме того, ему достался загородный дом Вандерхупов — настоящий лакомый кусок. К тому же эта сцена уже много раз разыгрывалась между ними в различных вариантах, и оба прекрасно знали, что неизменное нежелание миссис Минивер менять машину объяснялось вовсе не бережливостью. Причиной была сентиментальность. Она просто не могла вынести момента, когда старую машину увозили навсегда. Миссис Минивер вообще была до смешного сентиментальна по отношению к неодушевлённым вещам. Однажды на аукционе она с неожиданным азартом начала торговаться за лот, значившийся в каталоге как: «Двенадцать кухонных стульев; а также небольшая плетёная корзинка для ножей».

Клем, прекрасно представлявший размеры их кухни, принялся отчаянно подавать ей знаки с другого конца зала. Она перестала повышать цену, и лот наконец достался кому-то другому — за сумму, превышавшую его настоящую стоимость, — к огромному облегчению и одновременно недоумению аукциониста.

— Ты просто перепутала номера лотов, правда? — спросил потом Клем.

— Нет, — виновато призналась она. — Прости. Всё из-за этой корзинки для ножей. Я вдруг подумала: как же ей, наверное, обидно, что она недостаточно важная вещь, чтобы составить отдельный лот. Просто приписали к кухонным стульям... Клем, ну подумай: «а также небольшая плетёная корзинка для ножей»...

Но автомобили занимали особое место. Где-то между мебелью и собаками. Дело было не в том, что миссис Минивер приписывала вещам человеческие чувства. Она вовсе не убеждала себя, будто у автомобилей есть душа или хотя бы разум. Хотя всякий, кому доводилось видеть, насколько две совершенно одинаковые серийные машины способны отличаться друг от друга, вполне мог бы заподозрить, что по крайней мере зачатки характера у них имеются. Нет. Дело было просто в декорациях жизни. В наши дни автомобиль становился настолько неотъемлемой её частью, сопровождал столько мыслей, чувств, разговоров и решений звуками и картинами за окном, что приобретал почти такой же статус, как одна из комнат собственного дома. Расстаться с ним, несмотря на все его недостатки, означало потерять знакомую часть окружающего мира.

Она поднялась и открыла воду в ванной. Даже сквозь её шум миссис Минивер услышала, как старый «Ледбеттер» въезжает на площадь: каждое утро незадолго до девяти служащий гаража подгонял его к дому. Она прислушалась к переключению передачи, когда машина прибавила скорость после поворота, потом — к визгу тормозов, затихшему мотору, хлопнувшей дверце и удаляющимся шагам водителя. До чего же нелепо так переживать, подумала она и, словно это могло помочь от горя, щедрее обычного сыпнула в ванну ароматной соли. Почти сразу послышался звук подъезжающей машины. Ровное, мощное мурлыканье двигателя. Сдержанный звук открывшейся и мягко закрывшейся тяжёлой, прекрасно подогнанной дверцы. Затем голос Клема на площади и радостный топот Джуди по тротуару.

Это было невыносимо. Старых лошадей хотя бы отправляли доживать свой век на пастбище, где их время от времени можно было навещать. Иногда им даже позволяли таскать газонокосилку, надев на ноги специальные кожаные башмаки. Но вся эта система обмена старой машины на новую... Джуди вихрем взлетела по лестнице и забарабанила в дверь, захлёбываясь от восторга:

— Мамочка! Новая машина приехала!

— Как чудесно! — отозвалась миссис Минивер.

— А я помогала папе вытаскивать карты и всякие вещи из старой, прежде чем её увезут!

Господи, до чего же безжалостно дети умеют расставлять все точки над «i»!

— Беги, милая, — крикнула миссис Минивер. — Я скоро спущусь.

Она снова до отказа открыла оба крана, густо намылила уши и принялась громко петь.

ДЕНЬ ГАЯ ФОКСА

Зимой они нечасто возили детей в Старлингс — во всяком случае, до рождественских каникул. Когда дни становились короткими, ехать туда всего на выходные почти не имело смысла. Исключение, однако, делали ради Дня Гая Фокса: этот добрый и предусмотрительный человек устроил своё преступление как раз к осенним школьным каникулам — или, по крайней мере, настолько близко к ним, что разницей можно было пренебречь. Семейство Минивер питало настоящую страсть к фейерверкам. А устраивать фейерверк в маленьком лондонском садике — занятие жалкое и беспомощное: на каждом шагу приходится считаться с соседями, полицией и хрупкостью оконных стёкол и кровельной черепицы. Поэтому в субботу утром они заехали за Вином в Итон и отправились через всю округу в Старлингс. Миссис Минивер с облегчением обнаружила, что обучение в престижной школе ещё не сделало его слишком важным для дорожных игр с двумя младшими детьми. В этом он был похож на отца: возраст для него словно не существовал — ни собственный, ни чужой.

Джуди была совсем другой. Теперь она была девятилетней до мозга костей — точно так же, как когда-то была совершенно шестилетней, а ещё раньше — совершенно трёхлетней. Возраст представлялся ей качеством чрезвычайно важным и увлекательным. В обществе других детей она не могла чувствовать себя вполне спокойно, пока не выясняла, сколько им лет. Что же касается Тоби, то он в этом, как и во многих других отношениях, оставался непостижимой загадкой. В детстве темнота всегда наступает слишком рано. Кроме тех случаев, когда предстоит запускать фейерверки. Тогда солнце невыносимо медлит на пороге, точно засидевшийся гость.

В тот день на небе не было ни облачка, и даже после захода солнца западный край небосклона упрямо сохранял жемчужно-серое сияние. Вину было ещё не так плохо: он помогал отцу прикреплять к забору огненные колёса и устанавливать на газоне бутылки с ракетами. Но Джуди и Тоби, прижавшись носами к оконному стеклу, уже изнывали от нетерпения, когда Клем наконец постановил, что темнота официально наступила и представление можно начинать. Закутавшись в пальто и шарфы, они вышли и уселись рядком на небольшой каменной террасе. Казалось, вечер был специально заказан для фейерверка: холодный, тихий, звёздный — и, что особенно похвально, совершенно безлунный. Когда взвилась первая ракета, миссис Минивер почувствовала знакомое щекотание в горле и поняла: волшебство снова подействует. Некоторыми вещами — фокусниками, чревовещателями, пантомимами — она наслаждалась как бы через детей, наблюдая за их восторгом.

Но фейерверки обладали для неё собственной, непосредственной магией. Их очарование было сложнее, чем у любого другого искусства. В них были рисунок и последовательность, цвет и звук, сияние и движение; ожидание, неожиданность и лёгкий привкус опасности. А главное — им была присуща высшая драгоценность: мимолётность. Именно она придаёт красоте особую остроту и затрагивает в сердце такую струну, которой не способны коснуться вещи более долговечные. Фейерверк и в самом деле оказался лучшим из всех, какие они когда-либо устраивали.

Сама миссис Минивер, покупая пиротехнику, легко попадала под власть причудливых названий. Она непременно заказывала «Жужжащих пауков», «Ведьмины котлы», «Мины со змеями», «Букеты снопов» и «Чертей среди портных» — главным образом потому, что ей хотелось узнать, как всё это выглядит. Но Клем знал: с фейерверками, как и с коктейлями, самые простые и знакомые названия обычно дают наиболее интересный результат. Он потратил некоторую сумму на римские свечи, огненные колёса и турбийоны, но основную ставку совершенно правильно сделал на ракеты. Вот одна из них разорвалась в небе, превратившись в нежное созвездие разноцветных звёзд, которые медленно опускались и долго мерцали в неподвижном воздухе. Глядя на них, миссис Минивер подумала, что из всех искусств именно это демонстрирует самый поразительный контраст между исходным материалом и законченным произведением. Слова, краски, музыкальные звуки — даже сами по себе они обладают определённой красотой.

В глыбе мрамора ещё можно представить будущую статую. Камень, кирпич и бетон — материалы Клема — тоже не кажутся чем-то бесконечно далёким от домов, которые из них возникают. Но эта огненная архитектура, эти обрывки светящейся музыки, эти яркие, призрачные, мгновенно исчезающие картины в небе... Какое отношение имеют они к селитре, сере и древесному углю, к проклеенной бумаге, хлопковому фитилю и горстке минеральных солей? Представление подходило к концу. Вин и отец запускали последние ракеты. Их лица, время от времени озаряемые вспышками, были сосредоточенными, торжествующими и спокойными. Джуди дрожала от холода и возбуждения. Тоби сидел совершенно неподвижно, вытянув ноги перед собой, — то ли от глубокого потрясения, то ли потому, что на него надели слишком много одежды, понять было невозможно.