Джемма Файлс – Экспериментальный фильм (страница 13)
Не имея сил удержаться, я опустила взгляд и увидела, что огонь в яме уже пылает и петли пленки горят ярко, как тысячи свечей. В середине расцветало что-то еще, настолько ослепительное, что больно было смотреть: клубок ничего, свернутое отсутствие, дыра в мировой шкуре, испускавшая снопы искр. Что-то сияло само по себе, целиком, похожее не на глаз, а на дверной проем, в котором можно мельком заметить бездну.
Пустота клубилась до поры до времени. Пока она не отрастила конечности, заполнив собой всё пространство. Пока не зацепилась всеми своими четырьмя ногами за осыпавшийся край ямы. Пока то, что было ее плечами, не сжалось, а руки не согнулись. Пока то, что было ее головой, не откинулось назад, словно прикидывая, сколько сил понадобится приложить, чтобы освободиться. Пока медленно,
– она не начала карабкаться наверх. И наружу.
Я внезапно проснулась, едва не подавившись собственной слюной; по спине у меня бегали мурашки. Как и всегда во сне, у меня упала температура, и капли пота скользили по коже, словно льдинки. Свернувшись в позе эмбриона, я зашлась в таком приступе кашля, что меня едва не вырвало. С трудом отдышавшись, побрела в ванную, где принялась протирать слипшиеся глаза влажным полотенцем. Взглянув в зеркало, я едва не вскрикнула от ужаса. Моя склера являла собой типичную картину петхиального кровоизлияния: розовые белки, пересеченные целой сетью воспаленно-красных сосудистых нитей.
На следующее утро, сидя в кабинете доктора в ожидании диагноза («Похоже, вы слишком много плакали, – заметил он без малейшей ноты сочувствия в голосе. – Скоро все пройдет само собой»), я заглянула в телефон и обнаружила одно-единственное новое сообщение. Как видно, оно пришло после того, как я выключила телефон на ночь и поставила его на зарядку. Это было одно из тех дурацких сообщений, где сначала идет текст, а потом робот повторяет этот текст голосом, словно Стивен Хокинг, занимающийся телемаркетингом. Сообщение кануло в лету, потому я стерла его сразу же, как только услышала, только позднее осознав, что это был не самый разумный поступок. В общем, кажется, там был такой текст:
5
– Ты посоветовалась с доктором Гоа насчет своей мигрени и бессонницы? – спрашивала мама.
– Нет, – отвечала я, не отрываясь от экрана компьютера. Я искала в Гугле какие-нибудь контакты Хьюго Балкарраса, что оказалось чертовски неблагодарной задачей. Все, что мне удалось найти – контакты его издательства, Хаунслоу, которое начало свою деятельность в 1990-х. В конце концов я решила позвонить своей бывшей коллеге, которая сейчас писала шутливые статейки о знаменитостях для субботнего выпуска Toronto Star, и попросить ее пустить в ход свои связи. В результате в моем распоряжении оказался телефонный номер, который дал мне возможность взять у Балкарраса интервью, помещенное в первой главе. Но у меня не было ни малейшего желания обсуждать все это с мамой, которая, образно выражаясь, уже вышла на тропу войны.
– Господи боже, Луиз, ты же была в клинике. Почему ты не обсудила с доктором свои проблемы?
– Потому что сейчас меня больше всего волнует, что творится с моими глазами, – со вздохом ответила я. – Профессия у меня такая, что без глаз никуда. К тому же ты прекрасно знаешь сама, доктор не любит, когда на него вываливают целый ворох проблем.
Услышав это, мама наверняка передернула плечами, словно отгоняя назойливую руку.
– Глупости! Мне плевать, что он любит, что нет. Это его работа, и он должен ее выполнять, или пусть катится к чертям. Тебе надо заботиться о Кларке, а если ты будешь спать по пять часов в день или меньше, тебя надолго не хватит. Твои проблемы со здоровьем нужно решить.
– Я это прекрасно знаю.
– Правда?
– Конечно, мама. Ради бога, не надо на меня наезжать. Неужели ты думаешь, мне нравится постоянно чувствовать себя усталой. Но, к сожалению, выключателя, который мог бы отключить мой мозг на восемь часов, не существует.
– Луиз, ты так себя ведешь, с тобой невозможно разговаривать.
– Ты мне уже об этом говорила, – буркнула я и повесила трубку, мысленно добавила: – Говорила столько раз, что я уже сбилась со счета. Причем ты обожаешь действовать мне на нервы именно тогда, когда я…
Слово «работаю» неожиданно показалось мне до крайности неуместным. Можно ли назвать работой то, за что никто пока не собирается платить? Мы с мамой постоянно ломаем копья по этому поводу, что, в общем, достаточно странно, учитывая, что она стала фрилансером еще до моего рождения. Но актерская игра была – и остается – видом искусства, у актеров всегда непонятный рабочий день; они рассматривают свою карьеру как бесконечную игру, надеясь, что все затраченные ими усилия окупятся сторицей; журналистика – совсем другое дело. И кинокритика. Хотя сейчас на самом деле это тоже искусство.
Тому, чем я занималась, можно было придать вид заявки на грант – тут необходимо тщательно изучить вопрос, прежде чем найдешь наиболее убедительный способ доказать, что тебе нужны деньги. Первым человеком, к которому мне необходимо было обратиться, был, разумеется, Ян Маттеус, и я не хотела идти к нему с пустыми руками. Напротив, я собиралась вооружиться до зубов, стволы моих пистолетов блестели, убеждения были незыблемы: пока я могу, я буду продолжать исследования. И это представлялось мне куда более важным, чем избавление от бессонницы, особенно если учесть, что за многие годы я успела к ней привыкнуть.
Не забывай, у тебя есть ребенок, не преминула бы сказать мама, будь я настолько глупа, чтобы высказать ей эти соображения. Разве можно быть такой невероятной эгоисткой? Разве можно столь безответственно относиться к своему здоровью, своему времени, своей жизни? Как ты можешь это оправдать?
Ну, если рассуждать в таких терминах, думаю, я не могла, вот и не делала этого. Давным-давно я поняла: то, что представляется мне важным, другим людям кажется ерундой; они убеждены, что об удовлетворении собственных желаний и потребностей я должна думать в самую последнюю очередь. В конце концов, она сама так жила, когда растила меня, и теперь она вправе требовать, чтобы и я посвятила свою жизнь кому-то другому, то есть Кларку. И это просто называется «быть мамой».
Для того, чтобы понять природу моих отношений с мамой, необходимо знать, что в течение долгого времени мы были друг для друга всем – ничего другого в этом мире у каждой из нас в буквальном смысле не было. С моим отцом, Гаретом Кернсом, мама познакомилась в театральной школе. Ей было тогда семнадцать, ему – семью годами больше. В Канаду он приехал из Австралии, чтобы избежать призыва, справедливо полагая, что Канада чертовски далеко от Вьетнама. Когда маме было двадцать два, она вышла за него замуж, через два года появилась на свет я. Еще через семь лет родители развелись, причем по маминой инициативе. «В нашем браке не было абсолютно ничего хорошего, кроме тебя», – любила повторять она прежде, в периоды, когда пристрастие к алкоголю одерживало над ней верх. В такие дни она могла прикончить шесть банок пива за один присест и при этом требовала, чтобы я сидела рядом и вела с ней бесконечные разговоры – потом они полностью улетучивались из ее памяти. Естественно, я соглашалась с приведенным выше утверждением. Если бы мои родители не встретились, я никогда не появилась бы на свет, точно так же как Кларк не появился бы на свет, не повстречай я Саймона. Несмотря на бесчисленные проблемы, которые повлек за собой наш приход в мир, я все-таки рада, что вышло именно так, а не иначе.
Иногда мама требовала, чтобы я ей спела какую-нибудь мурню вроде I’m Dancing As Fast As I Can Джуси Ньютон или кавер Линды Рондстадт на You Can Close Your Eyes Джеймса Тейлора. Я пела, мы сжимали друг друга в объятиях и заливались слезами. Но это ровным счетом ничего не значило: от того, что я делала (или не делала), ситуация не менялась – до тех пор, пока мама сама не захотела ее изменить. Этот период ее жизни длился ровно столько, сколько было нужно; на ее решение завязать оказал некоторое воздействие самый факт моего существования, но не мои конкретные действия. Впоследствии, в период моего легкого флирта с различными зависимостями, произошло в точности то же самое. Оглядываясь назад, понимаю, что самый ценный совет по поводу того, как следует относиться к проблемам других людей, я нашла в одной из книг, которые мама читала, находясь в стадии выздоровления. Это была брошюрка по самопомощи под названием «Если встретишь Будду, убей его!». Там утверждалось, что мы не в состоянии изменить хоть что-нибудь в жизни другого человека, несмотря на всю любовь к нему. Спасти себя он может только сам, а все, что остается нам – быть рядом и оказывать ему эмоциональную поддержку.
Впрочем, возможно, я несу ерунду, как всегда. Так или иначе, разобраться в чужих эмоциях мне всегда было сложнее, чем в своих, – а учитывая, насколько, черт возьми, для меня сложно
После того как я съездила к Балкаррасу и поговорила с ним, настал черед Яна Маттеуса. Мне необходимо было выслушать его версию «забавной истории», которую поведал мне Вроб Барни. Как и старик Хьюго, Ян согласился встретиться со мной неожиданно легко, и это не могло не радовать. Что было особенно приятно, встречу он назначил на десять часов утра, то есть на время, когда Кларк был в школе. Это давало мне возможность расспрашивать Маттеуса до тех пор, пока он будет готов сотрудничать.