Джемма Файлс – Экспериментальный фильм (страница 12)

Я: Вернемся к Маттеусу. Что он хотел отыскать в архиве? Чудом сохранившиеся фильмы студии Джейпери?

Вроб: Нет, мы оба понимали, что от них вряд ли что-нибудь осталось – учитывая, как хорошо горит эта дерьмовая пленка. Но он рассуждал так – точнее, я подсказал ему этот ход мысли: если студия до конца дней своих занималась доставкой копий, имеет смысл проверить все остановки на их обычных маршрутах.

Я: А идея оказалась плодотворной. Принято.

Вроб: Мы ее осуществили, и обнаружили четыре тайника, в которых находились фильмы – может, четыре с половиной, если считать вещицы, которые Ян приобрел в краеведческом музее Кварри Аржент. Все они в свое время были пожертвованиями из частных коллекций. Один тайник оказался под хоккейным катком в Чейсте, устроенном на месте, где раньше был кинотеатр; другой на чьем-то чердаке поблизости от городка под названием Йор Липс, третий в стене дома свиданий, расположенного в городке под названием Гадс Иар [4]. Четвертый… Ян рассказал бы о нем намного лучше меня. Это прикольная история.

Я: Так значит, кадры, использованные в «Безымянных 13», ты похитил из тайников, обнаруженных Маттеусом?

Вроб: Зачем такие резкости, Луиз? Не похитил, а использовал. Тебе хорошо известен мой метод. Во время каталогизации, еще перед реставрацией, я снимаю кадры с монитора на свою камеру Super 16, накладываю сверху москитную сетку и раскачиваю туда-сюда. Согласись, получается эффектно.

Я: И как к этому отнесся Маттеус?

Вроб: Без особого восторга. Именно поэтому я больше не работаю в киноархиве. Правду сказать, мы бы с ним все равно порвали, так или иначе. Он страшно занудный тип и надоел мне до чертиков. А тут как подвернулась причина. Я, конечно, не жалею о том, что так поступил. Вы же видели, каков результат. (Пауза) Понимаете, Луиз, я убежден, что канадское кино принадлежит всем. Меня поражает, что большинство канадцев так не считает. Кстати, это одна из причин, по которой я начал работать в киноархиве и связался с Яном. Вы спросите, почему я так считаю? В Овердире, когда я был мальчишкой, я видел банду отморозков, которые сложили несколько катушек пленки, покрытой нитратом серебра, и подожгли. Она очень быстро сгорела дотла. Катушки они обнаружили в старой церкви на городской окраине, где, как я догадываюсь, в прежние времена иногда показывали кино. Железные коробки поржавели насквозь и не открывались, и они колотили их металлическими прутьями, а когда коробки наконец открылись, выяснилось, что часть пленки превратилась в слизь… Господи, как ужасно все это воняло! Словно маринованные трупы. Но были и такие коробки, где пленка сохранилась прекрасно. Как видно, там были соблюдены все параметры безопасности. Какой-то парень схватил катушку и принялся рассматривать пленку на солнце. Прищурившись, можно было увидеть крошечную серебристую картинку в каждом квадратике. Мне даже казалось, что картинка вибрирует и слегка движется. И я никак не мог понять, зачем уничтожать такое… такое старинное, прекрасное, важное. Зачем они свалили пленку в кучу, точно мусор, и подожгли, словно осиное гнездо. Но начальник местной пожарной команды сказал моему отцу, что пленка представляет слишком большую опасность, чтобы ее хранить. По его словам, можно было только удивляться, что она сохранилась до сих пор. «Эта дрянь вспыхивает сама по себе. И когда горит, испускает ядовитые газы». И отец сказал мне, раз так, все правильно, ее надо было уничтожить, прекрати скулить, никой особой ценности эта ерунда не представляла. Луиз, я знаю, вы меня понимаете: речь шла об истории, нашей истории, и никто не дал себе труда сохранить эти бесценные свидетельства.

Был ли во всем этом элемент притворства? Даже тогда мне трудно было определить. Вне всякого сомнения, Вроб был склонен к актерству, но на глазах у него блестели самые настоящие слезы. Впрочем, не исключено, все дело в пиве. Или в музыке.

Так или иначе, ничего более внятного я от него не добилась и в конце концов остановила запись. Но он упорно твердил о том, как ему нравится именно этот фильм – эта подборка фильмов – лишь потому, что все они были в ужасающем состоянии и смотреть их приходилось под углом или сбоку. Иначе невозможно было понять, что происходит на пленке. Попытка взглянуть на нее прямо лишь причиняла боль глазам.

– И при этом казалось, что на пленке ничего нет? – уточнила я.

– Нет, напротив, что-то там было, – рассмеялся он. – Тот, кто все это снял, не хотел, чтобы мы это видели. Так что поймать это «кое-что» не так просто. Надо выждать, пока оно утратит бдительность и высунет голову. Только тогда его можно схватить.

Этот треп продолжался до тех пор, пока к нашему столику не подошел Леонард Уорсейм. Взглянув на своего приятеля, он закатил глаза и сказал, что Вробу пора баиньки. После того как они ушли, я вызвала такси и поехала домой.

– И какая у него точка зрения? – спросил меня Саймон тем же вечером, когда мы готовились ко сну. Кларк угомонился сравнительно рано, как с ним всегда бывало, если папочка был за хорошего полицейского. Саймон чистил зубы, а я орудовала зубной нитью над кухонной раковиной, так как наша крохотная ванная комната не способна вместить двух человек одновременно. Прополоскав рот и сплюнув, я наконец ответила:

– По-моему, он хочет показать себя каким-то бескорыстным энтузиастом. Рассчитывает, что интервью покажет его версию событий в противовес Маттеусу и тому, что он готовит, – возможно, пресс-релиз? Огромная партия старых фильмов, каталогизированная и оцифрованная, пленку больше не нужно демонстрировать физически… Это уже кое-что. Можно устроить выставку в Лайтбоксе или даже инсталляцию в АГО, и в результате получить неплохие бабки. Организовать грандиозное культурное событие. Я понимаю, Вробу хотелось бы во всем этом поучаствовать, в особенности если он чувствует, что Маттеус с ним работать не намерен.

– Примерно по той же причине ты хочешь доказать, что фильм сняла миссис Уиткомб, – мягко заметил Саймон.

– Не буду спорить, – согласилась я. – Вот только я не делаю это в основном затем, чтобы насолить своему бывшему бойфренду.

– За что я тебе крайне признателен.

– Поэтому мне нет надобности строить из себя жертву, устраивая шоу для прессы, – если только моя скромная персона заслуживает названия прессы. И, можешь не сомневаться, я ничуть не заинтересована в том, чтобы помочь ему осуществить этот маленький акт личной мести.

– А ты не хочешь поговорить с мистером, как его тем, Матиасом?

– Маттеусом. Да, конечно, я поговорю с Яном, если только он даст согласие со мной встретиться. Мне нужна другая точка зрения. Надеюсь, это поможет мне выстроить собственную версию.

– Я не сомневался, что ты захочешь выслушать вторую сторону.

– Ты слишком хорошо меня знаешь.

– Как и положено любящему мужу.

Саймон отправился спать. А я синхронизировала телефон с ноутбуком, убедилась, что со звуковым файлом все в порядке, включила саундтрек к «Фонтану» Даррена Аронофски и принялась разбирать свои записи – занятие, которое могло длиться бесконечно. Глаза у меня горели, возможно, то было следствие нескольких часов, проведенных в пропахшем дымом баре. Примерно в три часа ночи я сохранила расшифрованный текст, выключила компьютер, «на минутку» прилегла на диван и почти немедленно провалилась в сон: мне снился зимний день, легкая снежная пыль на земле, желтая лента, не позволяющая приближаться к яме, о которой рассказывал Вроб. И эта яма, похожая на жуткий черный рот с разбитыми губами, до краев полна мерцающими петлями пленки, склеенными вонючей липкой эмульсией. Вокруг стоят пожарные в полной боевой готовности, в руках у них ведра с песком, лица скрыты шлемами и респираторами. Отряд полицейских сдерживает натиск толпы. Я знаю, где-то там стоит мальчишка, которым некогда был Вроб Барни, чуть не плачет и спрашивает отца, зачем делать такие ужасные вещи. Но, сколько я не вглядываюсь, различить его в толпе не удается. Взгляд мой падает на фигуру, стоящую в отдалении, под деревьями, почти скрытую голыми черными ветвями. Расплывчатое пятно, с ног до головы в белом. Возможно, это женщина, возможно, нет. Ее бесформенное одеяние похоже на костюм пчеловода, только вместо шляпы с широкими полями – нечто вроде афганской чадры, длинного белого покрывала с затянутым густой вуалью окошечком.

Разумеется, теперь я знаю, кто она такая. Позвольте напомнить, сон я видела до того, как встретилась с Хьюго Балкаррасом, до того, как увидела единственный сохранившийся портрет Айрис Данлопп Уиткомб, в одеянии, которое отвечало ее собственным представлениям о глубоком трауре. Все это произошло позднее. И все же она была там, она жгла мне веки, светлый колеблющийся силуэт в уголке глаза. Подняв изящную, тонкую руку в белой перчатке, она сделала жест, значение которого я не могла определить, особенно на столь дальнем расстоянии. Она вскинула ладонь, словно хотела сказать: прекрати, уходи прочь, это не для тебя. А может, напротив, она манила меня, и жест ее означал – иди сюда, не бойся, дай рассмотреть тебя получше. Я знаю твое лицо, Луиз, я знаю тебя. Здесь есть…

…кое-что…

…и я хочу, чтобы ты это увидела.

Она подняла палец, тонкий, как прут, крючковатый, как коготь. Указала вниз, на землю у моих ног.