Джексон Грегори – Яхойя (страница 3)

Хотя бессвязные рассказы старухи с их бесконечными отступлениями и повторениями вскоре перестали занимать его, Нортрап не наполнил флягу и не двинулся дальше, когда наконец почувствовал, что снова стал сильным как прежде. Полубезумная дикарка она или нет, Со Вути всё же была человеком. И он не мог отречься от долга перед ней. Если бы не она, от него давно осталось бы лишь то, что не доели койоты да птицы с крепким клювом. А теперь, когда сил уже хватало попытаться пересечь пустыню, он не мог не видеть, что Со Вути быстро подходит к концу своей жизни. Для него была невыносимой мысль бессердечно уйти, оставив её умирать в одиночестве.

В те последние дни, что они провели вместе, она много испытующе смотрела на него. Она тоже почувствовала приближение собственной смерти и встречала его ровным, любопытным взглядом. Она не боялась и, кажется, не жалела, что уходит. Она была уверена: сама Харуинг Вути позаботилась о её будущих жизнях. Всё уже было устроено.

Со времени, когда он впервые увидел её глаза-бусы, выглядывавшие на него из трещины в скале, прошло уже больше полугода, и за всё это время она не выдала ни малейшего намёка на наличие у неё каких-либо эмоций. Он не ждал их увидеть и теперь. Слишком долго конец был на горизонте, чтобы сильно волноваться, когда он наконец приблизился.

Потому для него стало лёгким потрясением, когда однажды выяснилось, что Со Вути, в конце концов, вполне человек. Из неподвижно молчащей разрушенной башни она вдруг быстро подошла к нему, и её скрюченная когтистая рука внезапно сомкнулась на его предплечье.

— Ты добрый человек, Бахана, — сказала она, и глаза её глядели на него необычно ярко. — Много дней назад ты уже был готов уйти. Ты ждёшь, чтобы Со Вути не умерла одна, как койот. Асквали! Благодарю тебя. Харуинг Вути пошлёт тебе много хорошего. Я скажу ей.

При всём своём безумии она не была лишена мудрости. В тот вечер она привела своё жилище в порядок; у Нортрапа даже мелькнуло подозрение, что ради такого случая она, пожалуй, зашла настолько далеко, что умылась. Потом, когда на небе зажглись первые звёзды, она дрожащими шагами пошла к вершине утёсов, а Нортрап помог ей взобраться по короткой лестнице.

В этом бледном свете Нортрап увидел, как она уложила волосы, и это поразило его. Она закрутила их в два вихря, по одному у каждого уха, — подражая цветку тыквы, причёске, которая у народа зуни означает, что девушка достигла первого расцвета женственности. Со Вути была готова к приходу Харуинг Вути, к тому часу, когда она снова станет прекрасной — юной девушкой.

Когда наконец большой костёр, который он по её приказу развёл, догорел, Нортрап медленно вернулся в каменную комнату, так долго бывшую жилищем Со Вути, но в которую она уже никогда не вернётся. И, увидев её аккуратно сложенные одеяла, уложенные руками, в которые уже успел вползти холод, увидев разбитые кувшины и горшки, поставленные ровным рядом, он вдруг почувствовал, как его глаза намокли. Со Вути была добра к нему — и вот она умерла. Со Вути ушла, и ему стало одиноко.

В ночной прохладе, имея в проводники только звёзды, с полной флягой он двинулся дальше — в пустыню.

Глава 3

Лишь благодаря великому упрямству, что было у него в крови, и той непреклонной устремлённости, которая успела срастись с этим упрямством, Сакс Нортрап продолжал бороться с пустыней, вместо того чтобы повернуть назад. Ибо за каждый шаг здесь приходилось сражаться, а исход её оставался в руках бесплодных богов юго-западной Сахары.

Он уже вступил в безлюдный край, где, быть может, до него со времён брата Маркоса [францисканский монах, который сыграл важную роль в испанских экспедициях на север от Мексики – пр. пер.] — почти за четыреста лет — не побывало и десятка белых людей. Это была земля, откуда человек мог вынести с собой лишь рассказ о страданиях; земля, где очень часто не находили ничего, кроме страшной смерти. И всё же Нортрап, ища то, что искал, шёл вперёд с широко раскрытыми глазами.

Он понял, что ничего не знает о пустыне, хотя раньше был уверен, что познал её. Наедине с тишиной он начал немного постигать великолепие и могущество Бога.

День за днём, ночь за ночью он видел, как эти энергии обретают зримое воплощение в бескрайнем песчаном просторе, в суровой грандиозности вздыбленных каменных стен. Он ощущал всё это в осколке вечной тишины, пробиваться через который ему приходилось с боем. Он ощущал себя маленькой, одинокой фигурой в странном, суровом мире.

Величие, мощь, возвышенность — он знал: всё это есть в пустыне. Но не в этом была её сущность. Главное её свойство, всегда видимое и не прощающее ошибок, — дикая свирепость. Пустыня не лицемерит; её зубы вечно в оскале — отравленные зубы, рычащие на пришельца и грозящие собственному отпрыску не меньше. Это земля железного клыка.

И пока Нортрап продолжал свой тяжелый путь, он оставался в самом сердце другой битвы, столь древней, что она тревожила мир во время его юности. Битвы насмерть, без пощады, и абсолютная тишина! Вокруг него не было ни одной твари, которую пустыня не старалась бы убить. И не было на всей этой страшной поверхности ни одного живого существа, которое не стремилось бы убить другого.

Жизнь здесь так и не поднялась выше своей первичной, стихийной фазы. Снова и снова она сводилась к яростному стремлению причинить смерть, чтобы победитель мог жить; жить, чтобы убивать; нести смерть и спасаться от смерти.

Всё свирепое потомство, боровшееся за существование ещё в самом чреве своей страшной матери пустыни, было без исключения бронировано и вооружено: пустынный койот — убийца с трусливым сердцем и хитростью безумца; дикая кошка — машина для убийства; серый волк — сплошная холодная сталь, неутомимая, быстрая, беспощадная, дух резни, облечённый в плоть и кровь; гремучая змея — столь же смертоносная, как сама смерть; даже жёсткая растительность, прикованная к земле железными корнями и потому не способная ни броситься на врага, ни бежать от него, ощетинилась тысячью шипов-ножей, рвущих плоть и грызущих кость.

Повсюду Нортрап ощущал эту безмолвную, нескончаемую борьбу, это хищное пожирание живого живым, эту войну самой земли против всего, что она породила. И он начал понимать, что значит для человека войти в эту сцену природной войны.

Как муж и жена в комедии Мольера, которые между собой грызутся, как кошка с собакой, но сразу объединяются против чужака, посмевшего вторгнуться в их домашнее царство, так и все эти пустынные твари, казалось, соединяли страшную силу против пришельца в своих владениях — против Баханы, осмелившегося ступить на зыбкие пески. Солнце пытало его, жажда сводила с ума, колючие кактусы рвали ему в кровь руки, ветер сушил, песок слепил, а гремучая змея и ядовитые пауки грозили ему и во сне, и наяву.

По мере того, как тянулись тихие, жаркие дни, он почти начал верить, что попал в подлинную страну колдовства, чёрной магии и чар. Для него это стало владением потустороннего; домом иллюзии; краем, заколдованным и заколдовывающим всякого, кто на него взглянет; единственным местом в мире, где сверхъестественное составляет часть природы.

Он видел, как солнце превращается в чудовищный кровавик, луна — в диск из белого серебра, а сдержанные небеса — взрываются буйством красок: пламенных красных, густых пурпуров, зелени и золота. Глаза говорили ему, что ровную равнину впереди можно перейти за два часа, а он пробивался через неё двое суток; говорили, что горы в пяти милях от него, тогда как ум, наученный опытом, знал: до них все семьдесят.

Он шёл к туманным завесам бледного и густого розового цвета; они таяли перед ним, отступали, открывая бесплодные места, смягчённые лишь иллюзиями. Он видел то, чего не существовало, — вещи, сотканные из пустоты, словно взмахом волшебной палочки, и парящие на ветру. То, что казалось озером впереди, прохладной водой, тихо шевелимой прохладным ветерком, было ничем, воздушной уловкой. Деревья и горы там, где их не было, перевёрнутые вверх дном, стали для него делом привычным.

Однажды, бережно экономя ту немногую воду, что оставалась у него во фляге, и торопясь к смутной надежде на водопой, он увидел, как в небе быстро собираются тучи — чёрные, налитые дождём. Подхваченные сильным верхним течением, они пронеслись над ним. Насытившись влагой и наткнувшись на более холодный поток воздуха, они лопнули, словно огромные водяные мехи, проливая дождь. Он видел, как тот падает косой стеной. Там, наверху, шёл дождь — тяжёлыми крупными каплями. И всё же ни единая капля воды не долетала до него. В сухом воздухе, сквозь который она с шипением неслась вниз, она исчезала, выпитая самим воздухом, как капля влаги впитывается в сухой песчаный берег. В сущности, ничего необычного для этих мест — но всё-таки выглядело это как колдовское наваждение.

Нортрап был человеком, по природе склонным скорее к решительному приложению сил, чем к размышлениям и фантазиям. И всё же здесь, где всякая деятельность, кроме однообразного перенесения одного сапога за другим — по рыхлому песку, по склонам, усеянным лавовым щебнем, вокруг и сквозь купы пустынной растительности, — была ему недоступна, его ум неделями оставался пристанищем странных фантазий.