Джексон Грегори – Яхойя (страница 2)

Нортрап, много лет общавшийся с людьми её племени, понимал язык индейцев Уолпи, Орайби, Таоса. Когда он назвал её «Со Вути» — по-хопски это означает Старуха или Бабушка, — она поняла. Она же назвала его «Бахана», Белый Человек, и на этом церемония знакомства была завершена.

Долгое время Нортрап, лежа мрачный и тихий, думал, что, борясь за жизнь, он всего лишь отодвигает миг смерти на несколько часов. Среди менее серьёзных повреждений у него имелся перелом левой руки. О том, каковы внутренние повреждения, он мог только гадать.

Будь он в больнице, под присмотром умелого врача и сиделок, надежда ещё оставалась бы. Но здесь, на полусырой пище, которую приносила дикая старуха, на отвратительных отварах, что она варила бог знает из каких растений и корней, на постели из лавового камня — надежды, казалось, почти не было. Он смотрел, как она готовит ему лекарства, как нагревает клейкую жидкость на костре из веток саксаула, а потом отставляет и начинает над ней петь, чтобы сделать лекарство «хорошим», и думал, что смесь будет таким же бальзамом, как ее пение. А пение было ужасным. И всё же он поправился.

И они стали чем-то вроде товарищей, как, вероятно, стали бы почти любые два Божьих создания, если бы в мире остались только они. То, что эта старая карга жила здесь совсем одна, что, по-видимому, была этим довольна и до появления Нортрапа не ждала иного общества, спустя время начало возбуждать в нём любопытство.

Вскоре у него появилось множество вопросов. И за пять месяцев, прошедших прежде, чем он восстановился, — а чтобы попытаться выйти в пустыню, имея при себе лишь столько воды, сколько можно унести, и зная, что до первого водопоя сорок миль, нужно быть уверенным в своих силах, — он многое узнал от Со Вути.

Глава 2

Если бы Со Вути в конце концов не привела его к своему обиталищу, Нортрап никогда не нашёл бы его сам. Подъём был медленным для них обоих: женщину к земле придавливала почти вековая тяжесть лет, а мужчина был ещё так слаб, что малейшее усилие вызывало дрожь во всём исхудавшем теле.

Каморка Со Вути находилась почти у самых вершин утёсов — грубо выдолбленное в скале помещение, к которому вела только крутая тропа снизу. Устроена она была хитро, в глубокой расселине, так что старая женщина могла смотреть оттуда на пустыню, а вот заметить её снизу мог бы лишь очень зоркий глаз.

На полу лежала постель Со Вути — беспорядочная куча домотканых хлопчатых одеял и накидка из кроличьих шкурок. В закопчённом углу валялись несколько обугленных палок и веток; кое-где стояла утварь из обожжённой на солнце глины, по большей части чёрная и потрескавшаяся. Несколько связок вяленого мяса, кучка очищенной кукурузы, горшок с водой и молитвенная палочка у стены возле постели довершали убранство комнаты.

Из «будуара» Со Вути (Нортрап всегда называл его именно так, и Со Вути это название, похоже, понравилось) было легко выбраться на самый верх утёсов по короткой лестнице. А там перед глазами открывалось одно из чудес пустыни, о которых со времен первых испанских конкистадоров, добравшихся сюда, рассказывали тысячи людей и которые бесчисленные художники тщетно пытались запечатлеть на холсте.

На сотню миль во все стороны взгляд скользил по серой пустыне, поднимавшимся холмам и плато; все они были покрыты волшебными пустынными красками: густая синева и мерцающая бронза, белизна дрейфующих песков, серо-зелёные пятна кактусов и кустарника, кирпично-красные скалы. В прозрачном сухом воздухе глаз мгновенно перебегал через безводные пространства, где человек мог встретить медленную смерть.

Здесь, у самого края утёса, Нортрап снова увидел то, чего отчасти ожидал: развалины древней сторожевой башни, грудой лежавшие среди камней. Его воображение принялось рисовать фантастические картины.

Ему представился иссохший, быстрый как кошка часовой, с глазами ястреба и кожей, превращённой солнцем в блестящую медь, — он стоит здесь на страже в давно ушедшем столетии, пока его братья спят; внезапно вскакивает, когда далеко-далеко за волнистым полем песка и редкого кустарника замечает быстрые тени вражеских воинов; складывает ладони рупором у рта, посылая вниз и вдаль предостерегающий крик; поджигает заранее сложенную кучу сухого хвороста, чтобы протрубить тревогу на другом языке — безмолвно и молниеносно. И, словно те времена еще здесь, хотя каменная башня и рассыпалась, Нортрап увидел кучу сухих веток и чёрное пятно дыма у одного ещё стоящего каменного обломка.

Он вернулся вниз, к Со Вути, в размышлениях.

По мере того, как силы понемногу возвращались в его иссохшее тело, он всё нетерпеливее ждал часа, когда осмелится снова выйти на тропу. Но прошёл месяц, и он понимал, что попытка двинуться дальше была бы таким же безумием, как прыжок с утёса вниз головой.

Здесь была вода: Со Вути с трудом добывала её из скрытого источника далеко в глубине великой расселины, в скальной стене. Поверни он назад — в тридцати милях воды было бы не найти, он это знал. Пойди он вперёд — он положился бы на волю случая, следующие сорок миль воды тоже могло не быть. Потому он и ждал, пока к нему вернутся силы.

Медленно, так медленно, что, быть может, сама она этого не замечала, Со Вути стала выходить из своей молчаливости. В своём одиночестве она приобрела странную привязанность к большому белокожему Бахане с жёлтыми волосами и голубыми глазами.

Такого человека она прежде не видела. Сначала он, казалось, внушал ей что-то вроде благоговения, даже лёгкий страх. В первые недели она сидела и наблюдала за ним подозрительно, с сомкнутыми губами и яркими, гадающими глазами.

Но, как говорят предания хопи, женщина — дочь Япы, Пересмешника, а потому, если уж её отец столь великий говорун, долго молчать она не может. Для Со Вути легенды предков были священным писанием.

Так и вышло, что, либо в будуаре старухи, либо на вершинах утёсов они сидели долгие часы под гортанный монотонный говор Со Вути, пока Нортрап курил её табак в своей трубке и слушал. Ему не понадобилось много времени, чтобы понять: старуха наполовину помешалась — сказались и жизнь в одиночестве, и особенности ума, насквозь пропитанного суевериями.

В основном её речи были хитроумной тканью лжи, сплетённой с поразительным правдоподобием. Так, словно пересказывала какой-нибудь пустяк, случившийся днём, она поведала о недавнем визите Харуинг Вути, верховной богини хопи. Богиня, поднявшись из моря, пересекла пустыню быстрее антилопы. Она была так прекрасна, что своей красотой причинила Со Вути боль глазам. Аликсай! Слушай, Бахана! Она мягкая и белая, как девушка, эта Харуинг Вути; волосы у неё жёлтые, как цветок тыквы, желтее даже твоих. Глаза у неё как бирюза, рот красен, как закат сквозь песчаную бурю. Она явилась быстро, едва Со Вути позвала её. Всю ночь богиня сидела там, Со Вути — здесь, и они беседовали.

Со Вути покачала головой, пробормотала что-то и замолчала. Бахане не полагалось слышать, о чём Харуинг Вути и Со Вути говорили ночью.

Почему она живёт здесь одна, она объяснила. Объяснила дважды: один раз в ответ на его вопрос, другой — по собственной охоте. Если бы она пустилась в объяснения в третий раз, Нортрап не сомневался, что получил бы уже не две, а три совершенно разные версии.

В первом её рассказе Нортрап уловил немало следов древних индейских верований. Со Вути запросто говорила о сотворении мира, при котором, хоть всю работу, как она признавала, выполнили Харуинг Вути и Солнце, она сама присутствовала.

Она обратила внимание Нортрапа на то, что место, где находятся он и она, — вершина мира. Следовательно, от обители главной богини оно удалено чрезвычайно далеко. А раз так, богине нужен кто-то, кому можно доверить следить, чтобы здесь всё шло как надо. Поэтому Со Вути, великая любимица Харуинг Вути, и была поставлена здесь. Когда возникала нужда, она разводила сигнальные огни у развалин сторожевой башни, и Харуинг видела их и понимала, в чём дело.

Раз Нортрап не слишком-то верил этому объяснению, у неё появилось и другое: дальше в пустыне, так далеко и за такой безводной полосой, что белый человек мог послать туда только свой жадный взгляд, лежит страна скрытых городов. Эти города построили боги подземного мира, а потом отдали их народу Со Вути.

Городов этих было семь — Семь городов Чебо. (Нортрап улыбнулся, заметив в истории развитие старой легенды, принесённой первыми испанскими исследователями, о Семи городах Сиболы.) Это были очень богатые города: в них было много серебра, много бирюзы и, в последние годы, много золота, из которого делали кольца и браслеты, а у вождей были золотые чаши и блюда.

Чтобы эти города оставались скрыты от жадности белых людей и от зависти других племён, их жители выставили по пустыне дозорных — за сотни миль от себя. Одним из таких дозорных была Со Вути. Ей стоило только поджечь хворост на утёсах — и вожди скрытых городов Чебо поймут сигнал.

Нортрап должен был понять, что боги и богини очень близки к народу Со Вути. Разве не сама Харуинг Вути приходит сюда поболтать с Со Вути, поесть с ней пики [Хлеб из синей кукурузы — пр. пер.]? Так оно и есть.

И, живя здесь одна, Со Вути одновременно служила и своему народу Чебо, и своей верховной богине. Так велел жрец. Пока она жива, она будет продолжать свою стражу здесь. Когда же придёт её час умереть, она разведёт большой огонь, и весть покажет через пустыню, что пора прислать другую на её место. Тогда Харуинг Вути придёт за ней, накинет на неё свой плащ, и Со Вути снова станет молодой девушкой, будет вечно жить там, где Большая Река прорывает земную кору и уходит в подземный мир, где обитают боги.