Джексон Грегори – Яхойя (страница 5)

Он поочерёдно проходил через места, помеченные у него на карте как «Пещерные Скалы», где он провёл два с половиной дня, с живым интересом исследуя обломки цивилизации, которая, должно быть, была уже на закате своего существования, когда испанцы пришли в Новый Свет. Следующей отметкой стал «Большой Скелет», где, как и предсказывал хопи, Нортрап наткнулся на выбеленные солнцем кости того, кто когда-то, должно быть, был подлинным великаном, — теперь это была груда костей на нависающем валуне, уже не привлекавшая хищников. Потом были «Ядовитые Ключи», где лежали новые скелеты — на этот раз животных, неосторожных и измученных жаждой; «Просевшие Луга», которые когда-то, казалось, могли быть родиной всех бабочек на свете, и где многие всё ещё жили — огромнокрылые, настолько быстрые, что смогли уцелеть в вечной войне, которую вели против них здешние птицы. Там колибри оживляли воздух, а пересмешники рассыпали свои чистые, прохладные трели в раскалённом безмолвии пустыни. Проходил Нортрап и в древние владения скальных жителей, где видел бесчисленные отверстия, пробитые в отвесах на высоте в сто, в пятьсот футов над каким-нибудь родником, где он разбивал лагерь.

Шли недели, и, всё глубже погружаясь в неведомое, Нортрап начал проникаться верой в своё предприятие, которой у него не было вначале. Тогда он думал: «Я пойду и будь что будет». Теперь же чувствовал: «Я пойду и найду».

Одно уже то, что день за днём он получал всё новые доказательства правдивости хопи, начинало действовать на него как заклинание. Почему же конец этой истории должен оказаться вымыслом? Неужели он с каждым часом и вправду приближается к сокровищнице пустыни?

Через голую, обжигающую пустыню он шёл по следу, ведущему его к тем неиссякаемым источникам, что в старые времена делали эти засушливые земли привлекательными для ног в мокасинах — для индейцев. Порой, в долгие безмолвные дни полного одиночества, ему чудилось, будто далеко справа или слева, вдоль высоких утёсов, он различает остатки древней цивилизации: проложенные человеком тропы в скале, грубо выбитые отверстия, которые вполне могли вести в прохладные покойные жилища.

Но искать здесь случая для разведки было бы слишком рискованно: расстояния обманывали глаз, а гарантий найти воду не было. Да и задерживаться ему не хотелось. Желание найти сокровища уже текло в его венах.

Наконец настал день, когда он ясно и отчётливо увидел на севере цепь утёсов, отмечавшую конец его пути. Теперь он шёл по ночам, потому что луна стояла в полном свете. В ту ночь он продирался через рыхлый песок, который в один миг уходил из-под ног, как вода, а в следующий уже хватал его за щиколотки и тянул назад; Нортрап упрямо пахал его, держа путь на Полярную звезду. В лунном свете пустыня вокруг преображалась мягкой красотой, какой совсем не знала при жёстком дневном свете. Далёкие горы казались нереальными, мистически прекрасными, словно рубежом сказочной страны.

«Что за люди жили здесь и не знали никакой иной жизни?» — снова и снова думал Нортрап. «Были ли их воины так же суровы, как пустыня днём? Были ли девушки такими же дикими, как мужчины, в которых они влюблялись? Или мягкость пустынной луны и нежность пустынных красок всё же проникали им в душу?»

К рассвету с пологого холма он увидел купу деревьев, главным образом мескитовых: они отмечали место, где ему предстояло напиться и отдохнуть. Отсюда, когда спустится прохлада следующего вечера, он двинется дальше — на последний отрезок своего поиска.

В тот день он дремал беспокойно, видя обрывочные сны, от которых то и дело вздрагивал и просыпался. Картины, среди которых он так долго странствовал, уже слишком глубоко запали ему в душу и порождали дикие мысли, ничем не сдерживаемые во сне. К ним примешивались догадки о том, что ждёт впереди.

Всю ночь ему казалось, будто он находится во власти какой-то посторонней силы, необъяснимой для людей, привыкших мыслить лишь материальным. Ему снилось, что древние народы, боровшиеся с пустыней за жизнь, покорившие её и выжившие в ней, не умерли. Что они до сих пор владеют своими горными твердынями. Что он ходит среди них и проживает странные приключения.

Под вечер, слишком уж нетерпеливый, чтобы отдыхать дальше, он поел, напился, наполнил фляги и двинулся к горам. И не успел пройти и мили, а солнце еще не скатилось к концу самого жаркого дня за всё его время в пустыне, как произошло нечто, от чего по его телу прошла дрожь и в сердце захлестнула новая волна изумления.

Перед ним в жаре дрожали волны воздуха над широким простором бесплодного песка. Песок на многие мили во все стороны, белый, рыхлый, какой бывает в наметённых ветром дюнах, как белый песок морского берега, — только безводный. И вот мало-помалу в пустоте раскалённого воздуха начала вырастать картина. Сперва он взглянул на неё почти без интереса: подобные вещи, подумал он, вряд ли могли удивить его после стольких лет жизни на краю пустыни. Но, сделав ещё шагов десять, он вдруг застыл как вкопанный; сердце его заколотилось, и прежнее чувство сверхъестественного снова овладело им.

Он увидел сцену редкой, безумной красоты — поистине безумной для этого унылого пейзажа скудной растительности, — сотканную из солнечным света и воздуха, словно картина великого мастера, висящую почти у самой земли и подвешенную на невидимых верёвках. Это был сад футов в сто шириной, полный высоких, пышных, влаголюбивых цветов, каких ему прежде никогда не доводилось видеть.

В самом сердце сада лежал водоём под тенистыми деревьями, ронявшими в него листья, — водоём не природный, а созданный рукой человека. Ибо чаша его несомненно была высечена и выдолблена из белого камня человеком. И вокруг действительно стояли резные столбы и колонны из белого камня. Вода блестела смеющейся синевой, белизна камня сверкала, как снег. Трава и листья переливались изумрудом, и повсюду цвели пурпурные, алые и тёмно-розовые цветы.

Мираж становился всё отчётливее, пока Нортрап, увидев яркого попугая, сорвавшегося с качающейся ветви, точно плывущий по воздуху цветок, переводил дыхание от изумления.

— Боже мой! — резко воскликнул Нортрап. — Неужели я сошёл с ума?

Он знал, к чему приводит мучительная жажда: забвение перенесённых страданий, сладостный бред, такие вот видения, которые глаза принимают за вещественную реальность.

Нортрап проследил за полётом попугая. И тогда глаза его упали на то, чего прежде он не замечал. Глаза обманывали его, впившись в то, во что он не мог поверить.

Из сада была протянута рука — такой мираж был невозможен, если белый путешественник не наткнулся на самый искусный шедевр колдовства — медлительная, грациозная ладонь, обнажённая рука редкостного совершенства. Попугай сел на палец и будто бы подозрительно, ревниво склонил голову в сторону Нортрапа. Так Нортрап увидел руку, а затем плечо и саму девушку.

Она лежала на боку: одна рука вытянута, другая под головой. Он видел волосы, рассыпавшиеся у её лица, видел — или ему лишь казалось, потому что у него уже кружилась голова, — само лицо, губы, сложенные в томную улыбку, видел белое одеяние, перехваченное широким голубым поясом, видел алый цветок у смуглого горла, видел маленькие босые ступни, с которых соскользнули белые мокасины. А потом…

Потом воздух дрогнул, замерцал, помутнел и прояснился, и Сакс Нортрап понял, что смотрит на пустое пространство белого песка, согнанного ветрами пустыни.

Глава 5

В тот вечер с закатом поднялся ветер и яростными порывами понёсся над пустыней. Белые песчаные наносы легли по-новому, свежими узорами. Песок, летевший ровными слоями, хлестал Нортрапа по лицу и рукам, безжалостно жаля, словно частицы раскалённого стекла.

Через час ветер стих. Редкая трава кое-где стояла неподвижно. Ещё час стояла удушливая жара. Потом внезапно повеяло холодом, и Нортрап пошёл быстрее. На рассвете ему казалось, что горы не дальше, чем в десяти милях и что он доберётся до них задолго до полудня.

Но с восходом солнца поднялся и ветер, снова ударив могучими порывами, а затем перейдя в ровную бурю с севера. Теперь Нортрапу приходилось сражаться за каждый шаг. Ветер вытягивал влагу из его тела, пока кожа не начала казаться ему пылающей.

Как он ни пригибал голову, песок всё равно забирался под поля шляпы, резал лицо, лез за ворот рубахи, проникал повсюду в одежду, набивался в сапоги. Через час после восхода стало невыносимо жарко; солнце было маленьким шаром, казавшимся очень далёким, и всё же тлело густым красным жаром.

Он берёг воду, но снова и снова пересохшее горло заставляло его подносить флягу к губам. Он пытался разглядеть горы впереди и не мог уловить даже самого смутного их очертания.

Летящий песок скрыл бы их, даже будь они перед носом. Песок задушил, задавил, погасил весь мир. Нортрап обвязал лицо платком и бросился на землю. Против этой яростной, бешеной северной бури он не мог продвинуться ни на шаг. Он понимал, насколько безумно мериться с нею силами. Такими темпами он истощил бы себя, выпил бы всю воду за час, а потом кружащийся летящий песок сделал бы своё мрачное дело.

Ему начало казаться, что буря никогда не кончится. Тьма, в которую погрузился день, сгущалась; солнце выглядело страшным и потусторонним, окрасившись в тусклые и красные тона.