Джек Тодд – Художник (страница 31)

Несколько мгновений она смотрит на него серьёзно, а потом вдруг громко и весело смеётся. Джерард не может понять, что в сказанном смешного, зато обращает внимание на выглядывающие из-под сместившегося ворота платья синяки. Аманда успокаивается и поправляет одежду — под длинными рукавами, на запястьях виднеются красноватые отметины, скорее всего от веревок.

Что же у неё за отношения, если на теле остаются такие следы? Или дело не в них, а в образе жизни? Опасения Рейнарда становятся всё понятнее. Аманда для Джерарда почти как дочь, и ему тоже не хочется видеть, как та губит свою жизнь, вписавшись в дурную компанию или связавшись с жестоким человеком.

— О себе он переживает, ага, — продолжает Аманда. — О том, что на него кто-нибудь не так посмотрит или о том, что у меня ещё сильнее поедет крыша и я опозорю его святой род. Вы же много лет с ним общаетесь, неужели ещё не поняли, что он за человек?

— В том-то и дело, что он не такой ужасный, каким ты его себе представляешь, — Джерард снова вздыхает. Он уверен, что она ему не поверит. — У него тяжелый характер и много предрассудков, но он всё-таки твой отец и я уверен, что он тебя по-своему любит.

— Как инвестицию? Спасибо, но я предпочитаю другие виды любви.

Разговор с ней напоминает попытку убедить в чём-то кирпичную стену. Любые слова отскакивают от неё и рикошетят обратно в него самого. Он понимает, что едва ли найдет аргументы, способные убедить Аманду в неоднозначности ситуации. Точно так же, как не нашёл аргументов и в разговоре с Рейнардом — тот так и не отказался от идеи организовать этот изначально обреченный на провал брак.

Гласс — семья уверенных в своей правоте упрямцев.

— Твоё право, — Джерард на мгновение прикрывает глаза и вновь пытается поймать её взгляд. Аманда смело смотрит на него в ответ — в её глазах всё тот же странный блеск. — Но так как я всё-таки не твой отец, скажи мне, Аманда, в твоей жизни точно всё в порядке? Все эти синяки и ссадины не появляются просто так, и я не уверен, что в институте искусств можно заработать такие отметины.

Её взгляд меняется. Кажется, становится острее, жестче и серьёзнее. Аманда словно оценивает его — решает, можно ли что-то ему рассказать. Впервые за эту встречу он замечает в её взгляде какую-то озлобленность.

А потом она вновь ухмыляется. Гадко. Джерард помнит её совсем другим человеком.

— Вы действительно не мой отец, — медленно, размеренно говорит она. Так, словно он может не понимать каких-то очевидных вещей. — И если моя жизнь никак не касается родного отца, то вас и подавно не должна. Не буду спрашивать, зачем вы пытались заглянуть мне под платье — оно глухое и я несколько раз проверяла, не видно ли чего-нибудь из-под воротника. Вы извращенец?

— Это не шутки, Аманда, — Джерард поджимает губы.

— Так я с вами и не шучу. Если у меня будут какие-то проблемы — я обращусь в полицию или позвоню своему психиатру. С отцом или даже с вами по душам я стану говорить в последнюю очередь.

В гостиной устанавливается мертвая тишина. Джерард никак не может понять, правильно ли он воспринял её слова. Да, Аманда огрызалась и просила не лезть в её жизнь, но её глаза… Что-то в них поменялось за эти годы, и он уверен, что ей нужна помощь. Возможно, выбранные Рейнардом методы излишне грубы и радикальны, — он не в состоянии понять свою дочь точно так же, как та не в состоянии понять его — но он может оказаться прав.

Внутренний голос буквально кричит о том, что в жизни Аманды происходит что-то ужасное.

Предложить ей помощь он не успевает — тишину в гостиной нарушает звонок мобильного телефона. Джерард ожидает услышать что-то современное, возможно даже тяжелое, а слышит классическую, сыгранную на скрипке симфонию с идеально выдержанным размером в четыре четверти. Ему прекрасно знакома мелодия, но с подобным исполнением он сталкивается впервые.

— Слушаю.

Аманда отвечает на звонок и даже не извиняется за своё поведение. Джерард ждёт от неё хотя бы короткого жеста — приличия ради. Их разговор всё-таки ещё не окончен.

— Но я занята, — она нервно перебирает кружева на пышной юбке своего платья. — Иди ты к черту с такими предположениями. За кого ты меня держишь?

Аманда на мгновение замолкает и прихватывает зубами нижнюю губу.

— Как скажешь, мастер, — произносит она совсем другим голосом.

Джерард наблюдает за тем, как быстро сменяют друг друга отражающиеся в её глазах эмоции, вновь обращает внимание на забавное украшение на её шее и начинает понимать, в какого рода отношениях состоит Аманда. Думает, что начинает.

Неужели упомянутый Рейнардом человек запугивает её? Возможно, применяет силу без её на то согласия или давит на неё совсем другими методами — например, какими-нибудь наркотиками, от которых у неё и блестят глаза. От одной только мысли о том, что кто-то может пользоваться совсем ещё молодой девушкой его коробит.

Ещё и прозвища эти. У Джерарда не выходит представить человека, способного потребовать называть себя подобным образом.

— Аманда, если у тебя проблемы, но ты не можешь о них сказать — хотя бы знак подай, я пойму, — говорит он ей, когда она наконец вешает трубку.

— Вы совсем дурак? — весело хмыкает Аманда и поднимается с дивана. — Не пытайтесь совать нос не в своё дело, ладушки? Говорят, такое ничем хорошим не заканчивается. А теперь извините, мне пора. Отцу привет передавайте, когда будете перемывать мне кости и обсуждать мою жуткую жизнь.

— Подожди, Аманда, — он срывается с места и догоняет её уже у дверей. — Я понимаю, что…

— Ничего вы не понимаете, — на этот раз в её глазах сверкает злость и она поднимает руки будто бы в попытке отгородиться от него или предупредить любые прикосновения, хотя ему и в голову не приходит к ней тянуться. Насколько же она запугана? — Оставьте свои глупые догадки при себе.

— Почему ты его так называешь, Аманда?

— Почитайте об этом в интернете на досуге, — она разве что пальцем у виска не крутит в ответ на его вопрос. — Всего хорошего.

— Я провожу вас, мисс Гласс, — Джерард слышит голос Джонатана, когда дверь гостиной захлопывается у него прямо перед носом.

Он не верит ни единому её слову и хочет лучше лично убедиться в том, что в её жизни — в том числе и личной — всё в порядке. Да, он не готов пойти на поводу у своего друга и сломать Аманде жизнь неравным браком, но вполне способен нанять частного детектива и узнать, не оказалась ли та жертвой бытового насилия или чего-то худшего.

И информация в интернете, с которой она посоветовала ознакомиться, лишь убеждает его в собственной правоте.

Понимание

— Я всё понять не могу, почему ты не хочешь замечать красоту этого мира, — он до сих пор помнит этот звонкий, надоедливый голос. Излишне оптимистичный, правильный и всегда такой жизнерадостный, будто она и впрямь знала что-то об истинной красоте этого мира. — Оглянись вокруг, каждый человек по-своему прекрасен, Лоуренс.

В тот день у его светловолосой матери в руках красовался букет ярко-красных лилий — и это единственное, что он запомнил. Все остальные события смешались и всплывают в памяти нечеткими, размытыми пятнами. Он помнит, что в те годы начал увлекаться рисованием как единственным способом запечатлеть окружающий мир таким, каким он видел его сам.

Помнит, что рисование его не удовлетворяло и вслед за ним пришли попытки подарить красоту — ту, которую отказывались видеть другие — живым существам. Мелким животным, например соседской кошке, что закончила свою жизнь в подвале их дома. Её нашли лишь спустя несколько долгих недель и никакой красоты к тому моменту в ней не осталось. Тогда он впервые понял, что картины хороши лишь в первые дни после написания.

Одно увлечение сменилось другими — попыткой найти удовлетворение в том изяществе, какое всё-таки умудрились создать люди за свою тысячелетнюю историю. Он пытался найти себя в игре на скрипке и фортепиано, в истории живописи, в театральных постановках и актерском мастерстве, однако чего-то всегда не хватало. Казалось, в большинстве произведений не доставало искры — яркой, способной разбудить сокрытые глубоко внутри эмоции, затронуть струны самой души и вывернуть зрителя наизнанку.

И когда он впервые собственными руками вывернул наизнанку одного из зрителей, то осознал, где пряталась искра. Эта искра — человеческая жизнь, способная превратить любое произведение, даже самое скучное, в увлекательное и красочное представление. И ему жаль, что кровь не способна предоставить ему больше цветов, чем несколько оттенков красного.

Нормы морали, сочувствие, сопереживание — он отбросил всё это в сторону во имя настоящего искусства. Обременял ли он себя ими хоть когда-то? Сейчас ему кажется, что нет. С самого детства он учился играть по установленным в обществе правилам, но никогда не видел в них смысла. Он умеет демонстрировать людям эмоции, какие они так хотят видеть, и когда-то научился считывать и распознавать чужие — и с тех пор никто и не задумывается о том, насколько безразличны ему все эти переживания на самом деле.

В какой-то момент он перестал видеть в людях людей. Все они — уродливые и обезличенные холсты. Какие-то привлекают внимание и требуют написать на них картину, требуют заметить их и устроить им самую запоминающуюся в жизни выставку. Другие же настолько серы, скучны и посредственны, что за них даже не цепляется глаз. Он смотрит на них изо дня в день, приглядываясь, рассматривая и выискивая нечто особенное.