Джек Тодд – Художник (страница 25)

— Тебе, — её голос дрожит вместе с телом. Его взгляд — такой кошмарный и многогранный — сводит с ума.

Он натягивает цепь ещё сильнее, заставляя её упереться щекой в его колено. Она понимает.

— Тебе, мастер, — послушно исправляется Аманда, хватаясь за края его пиджака.

— Ты знаешь, что должна делать, когда я отдаю тебе приказы?

— Подчиняться.

Ей нравится смотреть на него снизу вверх. В таком положении всё вдруг встаёт на свои места. Так и должно быть.

Но она ошибается, и мастер снова тянет её цепь. Он её почти душит.

— Подчиняться, мастер.

Её дрожь — дрожь возбуждения, а в её душе поселяется пока несмелый, но уже ощутимый восторг. Ещё.

— И если я задам тебе вопрос, дорогая, чего ты делать никогда не станешь?

— Лгать, мастер, — на этот раз она справляется с первого раза. Ждёт похвалы. Какое странное, отвратительное ощущение.

Пожалуйста, мастер, не будь так жесток.

— Молодец, — он улыбается и лишь слегка ослабляет хватку, а у Аманды всё внутри переворачивается. — Ты делаешь успехи.

Делает успехи она далеко не впервые, однажды она уже слышала от него эти слова. Тогда они не вызвали такого внутреннего трепета, такого удивительного подъема. Во что она превращается? Чем становится?

Аманде всё равно. Ей нравится.

— Спасибо, мастер, — теперь его титул срывается с языка легко. Так он и должен звучать. Она чувствует, как он со смехом треплет её по волосам. — Сделай так ещё раз. Мне нравится, когда ты пытаешься меня сломать.

Признание — это первый шаг к выздоровлению, но Аманда знает, что поправиться уже не сможет. Не захочет. Она упивается своей болезнью.

Тонкая полоска кожи с металлическим кольцом и длинной цепочкой из мелких звеньев действительно на своём законном месте. И больше она её не снимет.

Картина четвертая: свидание

У Майкла Милли сегодня много дел. Расправившись с учебой, — а учится он не абы где, а в Калифорнийском институте искусств — он поспешил сообщить своим друзьям о том, что не успевает на сегодняшнюю репетицию. Сегодня у него свидание. И пусть выбранная им девушка его товарищам пришлась не по душе, он-то знает, что она — нечто особенное.

Окрыленный предвкушением и собственными мыслями, Майкл не замечает скользнувшую за ним в один из мрачных переулков тень. Он чувствует пронзительную боль в районе затылка и теряет сознание, не успев сообразить, что произошло. Майкл не успевает даже пожалеть о том, что на свидание теперь уже не попадёт.

Так он думает.

В помещении, где он приходит в себя, мрачно и пахнет смесью каких-то лекарств, чернил и чего-то сладкого. Ему мерещится легкий, едва заметный запах металла, но в своих ощущениях Майкл не уверен. Голова раскалывается, а пошевелить ни одной частью тела не выходит. Он чувствует, что его конечности плотно связаны, а сам он лежит на холодном полу — судя по всему, бетонному и влажному. Кажется, на нём ещё и одежды не хватает.

Это подвал? С трудом открыв глаза, он пытается рассмотреть хоть что-то в царящем здесь полумраке. Поодаль виднеются ножки какой-то металлической, словно больничной мебели, а буквально в нескольких сантиметрах от него находится и источник удушливо-сладкого аромата — огромная охапка свежих ярко-красных паучьих лилий. Он не видит поблизости ни людей, ни…

Взгляд Майкла падает на стоящий чуть поодаль низкий столик. Чем-то тот напоминает хирургический — и на первый взгляд кажется таким же стерильным. Но волнует Майкла не это. На нижнем ярусе столика он замечает с десяток, если не больше, самых разных инструментов — скальпелей, лезвий, каких-то ножей, может быть даже и кухонных, цепочки и аккуратными рядами сложенные кисти. И он уверен, что сейчас он не в больнице и не в квартире какого-нибудь художника, какой решил писать с натуры, не спрашивая разрешения натурщика.

Страх липкой пеленой заволакивает сознание. Майкл пытается пошевелиться, пробует приподняться или хотя бы проползти в сторону единственной двери, какую замечает в этом мрачном помещении, но тело не слушается. Он будто бы парализован — не может пошевелить ни одним мускулом и лишь беспомощно двигает зрачками. Ему страшно представить, что творится за его спиной. Быть может, эта комната на самом деле огромна и где-то там спрятаны вещи пострашнее тех, лежащих на столике.

Такое паническое чувство страха он ощущает впервые в своей жизни. Неважно, кто затащил его сюда и напичкал какими-то препаратами, от которых он не может и пальцем двинуть, — важно, что здесь его едва ли кто-то найдет. Майкл даже закричать не в состоянии, чтобы привлечь внимание. Да он и не уверен, что это поможет. Станет ли кто-то искать его так скоро? Даже девушка, с которой он собирался на свидание, наверняка просто разочаруется в его пунктуальности и отправит ему пару сообщений, полных недовольства и разочарования. Ни ей, ни кому-то из его друзей не придёт в голову, что он попадал… куда? К какому-то маньяку? К похитителям? Да кому он нужен-то? У него денег хватает только на оплату учебы и жизнь, а его родители — простые пекари.

Хочется стонать, но с пересохших губ срывается лишь хриплый, едва слышный выдох.

Хлопает дверь. Он слышит шаги и видит чьи-то тяжелые ботинки, — поднять взгляд выше он не способен — в которые заправлены темные брюки. Судя по размеру обуви и фасону брюк, это женщина. Майклу становится чуть-чуть легче. Отчего-то он думает, что женщины — это не так и опасно. Отчего-то он думает, что она ничего не сможет ему сделать, даже такому беспомощному, лежащему на холодном бетонном полу.

— Ты проснулся раньше, чем стоило бы, — когда она говорит с ним, её хрипловатый, глубокий голос кажется знакомым. Он уверен, что слышал его не единожды, но не может вспомнить, где и когда. Мозг отказывается работать. — Но это твои проблемы.

До ушей доносятся металлические грохот и лязг, а в нос окончательно забивается запах цветов. А судя по тому, что тот ужасно чешется — ещё и пыльца. Майкл может сказать, что терпеть не может лилии, особенно вот эти, похожие то ли на настоящих пауков, то ли на маленькие взрывы на стеблях, но сейчас ему не до этого. Он пытается вспомнить, где слышал голос этой женщины раньше.

Что-то громко щелкает, отвлекая его. Страх накатывает новой волной. Женщина или нет, а той кучей инструментов она может сделать ему больно. Может его покалечить, оставить инвалидом. Может даже убить. Но не станет же, правда? Женщины же не такие! Они мягкие, сочувствующие, да и вообще… Эти мысли кажутся ему следствием собственного панического бреда.

Он видит, как она ходит туда-сюда и в один момент бросает близ того низкого столика туфли — черные кожаные туфли на устойчивом высоком каблуке и платформе. Он не разбирается в названиях женской обуви, но помнит, что подобные массивные туфли с закрытым носом и ремешками любит носить Аманда.

Аманда! Наконец-то он вспоминает, чей это голос. И тут же говорит себе, что такого просто не может быть. Аманда — своеобразная девушка из его университета, с художественного направления, которая отлично играет на фортепиано, танцует и постоянно ходит в неуместно вычурных для учебы платьях. Своеобразная, но не настолько. Майкл не в состоянии представить её в подобных обстоятельствах. Он точно ошибается.

Но когда она опускается рядом с ним на колени и придирчиво осматривает его обнаженный торс, он узнает её лицо. Эти большие серые глаза, острые и кое-где даже грубоватые черты лица, пухловатые губы. Узнает даже светлые — седые — волосы, на этот раз собранные в хвост. Он не ошибается.

— Разве ты не хотел свидания, Майкл? — Аманда улыбается и берёт его за руку, перебирая пальцы так, словно хочет выбрать какой-то один. Он боится, что так оно и есть. Уверенность в правильности собственных суждений и ощущений тает быстрее, чем кусок льда на раскаленной сковороде.

Она смотрит и смотрит, примеряется, пока наконец-то не останавливается на указательном пальце. Майкл не может произнести ни слова, не может даже скривиться, когда её улыбка превращается в какой-то жуткий оскал. В её обычно таких светлых, вдохновленных глазах, плещутся жестокость и то, что он не может описать лишь словом «безумие». Или одержимость.

Когда Аманда вытягивает его руку и широко расставляет пальцы, он слышит классическую музыку. Она доносится откуда-то из-за двери. Зачем? Его начинает потряхивать от ужаса. Майкл вдруг понимает, что это девятая симфония Бетховена, будто ему есть до этого дело. Наверняка так мозг пытается отвлечь его. Он видит, как она заносит над ладонью один из тех ножей со столика и хочет зажмуриться. Не может.

Его пронзительный крик заглушает собой музыку и какие-то её слова. Боль застилает глаза, яркой вспышкой перед глазами стирает границы этой подвальной комнаты и перебивает даже силу тех препаратов, которыми его тут обкололи или опоили. Он чувствует запах крови. Ему не хочется переводить взгляд направо — он и так чувствует, что эта жуткая женщина только что одним движением отсекла ему палец. Как же больно. Хочется провалиться обратно во тьму — туда, где он будет ничего чувствовать, где не будет ничего видеть.

«Да брось, Майк, неужели и правда хочешь её позвать? Она ж не от мира сего», — он не знает, почему вспоминает слова своего лучшего друга именно сейчас. Ему даже немного смешно. Аманда-то и впрямь оказалась не от мира сего.