Джек Тодд – Художник (страница 27)

Но очень много — с насилием самым обычным. Мастер никогда не спрашивает её согласия. Зачем? Своего лица в такие моменты Аманда не видит, но она готова спорить, что согласие на нем буквально написано. Согласие, желание, опьянение — всё это прожигает её изнутри и безо всяких стимуляторов вроде таблеток и алкоголя, стоит ей лишь заглянуть в его жуткие карие глаза. Такие отвратительные. Такие привлекательные.

Наверняка сосед просто ненавидит её каждую ночь, что они с мастером проводят в этой комнате. Аманда довольно ухмыляется.

Стоит только поднять телефон чуть выше и крепление на ошейнике блестит в его тусклом свете. Цепочка от него осталась где-то около кровати. Сколько она его уже носит? Два месяца? Три? И на это она тоже согласилась сама — брыкалась лишь в первые несколько дней и даже пыталась сопротивляться, ругаться со своим тогда ещё чудовищем. А потом он одним рывком потянул цепь на себя, заставляя её упасть на колени, и посмотрел на неё сверху вниз. Его взгляд был таким надменным, жадным и горячим. Тогда Аманда поняла, что сходит с ума.

Что угодно, мастер. Когда угодно. Где угодно.

Теперь кровь приливает не только к лицу. Тяжело выдыхая, Аманда прикрывает глаза и старается успокоиться. Не помогает даже холодная вода — она умывается, но не чувствует облегчения. Воспоминания, спровоцированные ими желания, мысли — они не дают ей покоя. Это влечение? Похоть? Восхищение? Любовь? У неё нет ответа на этот вопрос. Происходящее между ними и по сей день напоминает ей болезнь. Длительную, вялотекущую и извращенную по своей природе болезнь.

Мастер — самое жуткое её чудовище — преследует её во снах с самого детства, его голос годами звучит у неё в голове, и даже когда он коротал свои дни за решеткой она сама оказалась не в состоянии представить свою жизнь без него. Четыре года подряд она каждый месяц появлялась в стенах тюрьмы «Сан-Квентин» с одной лишь целью — заглянуть в его глаза и доказать себе, что она сильнее. О, именно это она себе и доказала. Каждый раз, когда вздрагивала от звука его хриплого, шелестящего голоса. Каждый раз, когда вспоминала о мимолетном, странном поцелуе из прошлого и кусала нижнюю губу. Каждый раз, когда месяцами напролет слушала его шепот, звучащий в её сознании.

И тогда, когда у неё не получилось вонзить нож ему в сердце она наконец-то поняла, что на самом деле пыталась доказать себе все те годы — чудовище поселилось так глубоко внутри, что избавиться от него получится только вместе с ней. Поэтому чудовище стало мастером, а она — она стала чудовищем.

Аманда точно знает, что восхищается им. Ненавидит. Нет. Она недовольно морщится, понимая, что в очередной раз пытается врать самой себе. Ненависть отошла на второй план в то же мгновение, когда она по собственной воле начала носить неудобные платья, разрешила ему наносить помаду на её искалеченные губы, прекратила звать его чудовищем и перестала думать о том, что может прикончить его во сне. Но что тогда осталось на первом плане?

«Там осталась любовь, дорогая», — отвечает до тошноты знакомый голос в голове.

Теперь она морщится ещё сильнее. Ей не верится в такие сильные чувства. Не у неё и не к нему.

На первом плане остаются влечение, понимание и уважение. Так говорит себе Аманда, вновь поднимая взгляд на отражение в зеркале и вздрагивая от неожиданности.

— Любуешься своими метками, дорогая? — она слышит его голос, сквозь зеркало замечает, как он ухмыляется, черной тенью возвышаясь у неё за спиной. Тело пробивает мелкая дрожь.

— Шёл бы обратно спать, мастер, — Аманда криво усмехается в ответ и не решается повернуться к нему. Мысли не дают ей покоя. — Мне через пару часов на занятия и я не выдержу, если ты решишь поставить мне пару новых.

Он смеётся над её попытками указывать ему и ладонью убирает свои спадающие на лицо темные волосы. Они кажутся всё длиннее с каждым месяцем, словно ему и в голову не приходит их подстричь.

— Выдержишь, — он подцепляет её ошейник пальцами и тянет на себя. Урод. — И будешь умолять меня продолжить. Но я не какое-нибудь ненасытное животное, чтобы так над тобой издеваться.

Беседа не имеет никакого смысла. Прислонившись спиной к его груди, Аманда думает о том, зачем он сюда пришёл и чего от неё хочет. Ничто не мешало ему остаться в комнате, вальяжно развалившись на её непозволительно узкой для них двоих и жестковатой кровати. Она уверена, что он преследует какую-то цель.

Ей кажется, что мастер никогда и ничего не делает, не поставив себе цели.

— Ты ещё хуже, мастер, — обращение слетает с языка само по себе. Аманде нравится как оно звучит. Это становится почти что рефлексом. — Ты отвратительный самовлюбленный мудак.

— Тебе стоит поработать над своим лексиконом, — он тянет за ошейник сильнее и наклоняется ближе к её шее. Шепчет. — И прекратить врать. Кого ты пытаешься обмануть, дорогая? Твоё отвращение ничем не отличается от той ненависти, которой ты пытаешься прикрываться. Напомнить тебе, как она называется?

Аманда знает, как она называется — ей просто не хочется в этом признаваться. Ни себе, ни ему. Плевать, если он догадывается об этом и сам, способный с легкостью читать все её состояния и эмоции.

Никогда она ему об этом не скажет.

— Заткнись, — она наконец-то разворачивается к нему лицом и заглядывает в глаза. Зря. — Я и без тебя знаю как это называется.

— Удиви меня.

Отвратительный самовлюбленный мудак — такой он и есть. Она молча поджимает губы. Пусть говорит что хочет, но ответа он от неё не дождётся. Молчание затягивается, и Аманда понимает, что ни к чему хорошему оно не приведёт.

— Представь, дорогая, — он касается пальцами её подбородка и склоняется ниже к губам. — Что сказала бы твоя мать, узнай она о том, что ты сгораешь от любви к её убийце.

Она дергается, — резко, недовольно — но его хватка не ослабевает, а издевательский взгляд ни капли не меняется. Ей хочется его ударить и она заносит руку, поддаваясь порыву эмоций. Он с легкостью перехватывает её за запястье.

И всё-таки Аманда представляет. В глазах матери застывают осуждение и глубокое разочарование, подобные тем, какие она видит в глазах отца. Отвращение. В её голове родители почти не отличаются друг от друга, несмотря на то, что при жизни мать относится к ней лучше отца.

До краев полный удовлетворения, любопытства и восхищения взгляд мастера в реальности разительно от них отличается. Неважно, насколько паскудно он себя ведёт, он — единственный, кто принимает её со всеми её демонами. Он позволяет ей быть собой, открывает в ней такие черты, о каких она до встречи с ним даже не задумывается. Иногда она думает, что он по кусочкам извлекает откуда-то изнутри настоящую Аманду. Ту, какую она с самого детства прячет очень глубоко.

И она — такой же отвратительный человек, как и он.

— Надо было прикончить тебя, пока ты спал, — она не озвучивает ни единой мысли, смотрит на него с напускной мрачностью.

— Не смеши меня, дорогая — он ухмыляется и их губы почти соприкасаются. — У тебя было столько возможностей это сделать, но ни одной ты так и не воспользовалась. Я — это всё, чего ты на самом деле хочешь.

Её давно уже не страшит его правота. Давно не волнует, что могла бы сказать мать — или кто угодно другой — об этих странных отношениях, останься она в живых. Ей давно наплевать на многое из того, что должно волновать её в такой ситуации, включая десятки загубленных жизней.

Лоуренс — чудовищный хозяин её жизни — это всё, чего Аманда на самом деле хочет.

Картина пятая: вожделение

Он следит за этой девушкой уже несколько месяцев и никак не может понять, что же с ней всё-таки не так.

Студентка второго курса Калифорнийского института искусств с самыми разносторонними интересами — он замечал её на художественной кафедре, видел среди институтских музыкальных коллективов и однажды столкнулся с ней на занятиях танцами. Именно тогда, когда преподаватель поставил их партнерами, он заглянул в её серые, словно расплавленное серебро глаза и понял — что-то не так.

В её глазах плескался океан самых разных эмоций и ощущений — в них легко можно было заметить то же вдохновение, что преследует других студентов института, яркую искру веселья или ноты самодовольства. Но он заметил и кое-что ещё. Плохо скрываемую одержимость, проскальзывающие время от времени злость и кровожадность.

Такие глаза он часто видел у людей на работе: у подозреваемых, у склонных к жестокости малолетних детей, каких приводили в участок родители или школьные учителя. И только потому он не попытался заговорить с ней, не стал навязывать своё общество, лишь наблюдая со стороны.

Ему хочется узнать, верны ли его догадки.

Он следил за тем, как она писала свои картины неподалеку от кампуса. Преимущественно это пейзажи или портреты — ровно то же самое, что писали и её сокурсники. Но иногда среди её работ встречались совсем другие картины. Он видел бескрайние поля популярных в азиатских странах ликорисов — прочно ассоциирующихся со смертью цветов; видел изображения человеческих сердец, достойные места в анатомическом атласе; видел изувеченные, изуродованные гуманоидные фигуры и не мог понять, должно ли всё это восприниматься как её художественное самовыражение или как один из тревожных звоночков.