Джек Тодд – Художник (страница 26)

— Два, — он замечает выражение блаженства на её лице, когда слышит это слово. Она вновь поднимает свой инструмент — на этот раз с цепочкой. Майкл готов молиться всем богам, чтобы это прекратить, но боги на его молитвы не отвечают.

Мышцы начинают медленно приходить в движение и вот он может дергаться и даже двигать глазами, только уже слишком поздно. Он кричит и стонет от боли, подергивается и откровенно вопит. Ему не слышно, что там говорит Аманда, зато отлично слышно музыку — та будто бы становится громче и накрывает собой всё подвальное помещение.

«Пожалуйста, пусть это прекратится», — думает он, будучи не в состоянии произнести ни слова. Он лишился уже четырёх пальцев — указательного и безымянного на обеих руках. Почему он не теряет сознание от болевого шока? Мир перед глазами расплывается и тонет в красноватой дымке. Это его кровь или те жуткие, похожие на пауков лилии?

Ему хочется наконец-то отключиться, когда он видит, как Аманда склоняется над его грудной клеткой. Её темные виниловые перчатки испачканы в крови, на плотной черной толстовке тоже виднеются пятна, но она выглядит такой спокойной и уверенной, словно издевается над людьми каждый день. Так, словно и убийство для неё ничего не значит.

Он почти уверен, что она собирается его убить.

— Не переживай, Майкл, — говорит ему она. — Ты запомнишь это представление на всю жизнь. Разве тебе никогда не хотелось стать частью чего-то грандиозного? Поверь мне, так тебя хотя бы запомнят — и ты станешь знаменитым, как и хотел. Я сделаю тебя частью настоящего искусства.

Майкл мечтает играть в рок-группе и срывать овации на концертах. Мечтал. Сейчас-то он понимает, что его мечте едва ли суждено сбыться.

Своей тонкой, бледной рукой Аманда нажимает на скальпель с какой-то ненормальной для её телосложения силой. И он снова кричит. Задыхается и захлебывается слезами. Пусть всё это наконец-то кончится. Пусть она остановится или пусть творит, что хочет, только позволит ему отключиться. Но она всего лишь делает четыре поперечных, не самых глубоких надреза в районе его сердца и поднимается с пола.

— А теперь отдохни. Ты ещё не готов.

— Нет, — хрипит Майкл. Пожалуйста, пусть она закончит.

— Да, — Аманда улыбается. — К представлению надо подготовиться. Не переживай, ты не умрёшь. Не сразу.

Она отходит от него и расстегивает толстовку. Теперь он понимает, почему та казалась такой объемной — под ней Аманда прячет платье. Она отбрасывает кофту в сторону и стягивает свои тяжелые ботинки, а следом за ним и брюки. В длинном черном платье, украшенном какими-то пышными красными аксессуарами в районе декольте и своих тяжелых туфлях Аманда вдруг становится похожа на одну из тех лилий, что лежат рядом с ним.

Майкл окончательно перестает понимать, что происходит. Он и не хочет.

Дверь хлопает снова. На этот раз он с трудом, но всё-таки смотрит на совершенно незнакомого ему мужчину — он явно их с Амандой старше, но его темные волосы отбрасывают тень на лицо, не позволяя разглядеть глаза, а на губах играет слишком уж довольная улыбка. Майклу хочется попросить его о помощи, но все его надежды тают даже раньше, чем он успевает открыть рот. Его пробивает очередная волна дрожи, когда он наблюдает за тем, как этот человек сам распускает собранные в хвост волосы Аманды и не обращает ни малейшего внимания на него, лежащего в луже собственной крови.

— Замечательно, — говорит мужчина. Его шелестящий с хрипотцой голос сам по себе пугает, не говоря уже о тоне. Майкл окончательно убеждается в том, что он обречен. — А теперь, дорогая, время уступить сцену настоящему мастеру.

Он теряет сознание раньше, чем успевает почувствовать на себе новые прикосновения.

Сегодня в Калифорнийском университете искусств шумно — ребята с музыкального направления, а вместе с ними и все остальные, то и дело обсуждают, что один из их студентов стал новой жертвой серийного убийцы. Подражателя, который, по слухам, продолжает дело погибшего в тюремном пожаре Художника — преступника по имени Лоуренс Роудс, почерком которого считалось превращение жертв в произведения искусства. Так говорил он сам, на деле же у всех его жертв были изуродованы грудные клетки — вскрыты и вместе со внутренними органами превращены в кошмарную цветочную композицию.

В коридоре уже буквально яблоку негде упасть, но Аманда сидит на широком подоконнике первого этажа, подмяв под себя длинную юбку пышного платья, и рисует. На листе перед ней раскрывается бесконечная цветочная поляна, короткими штрихами она пытается нарисовать даже ветер, но тот выходит из рук вон плохо.

Что ж, она попробует в следующий раз. Когда она поднимается с подоконника и отряхивает платье, то улыбается себе под нос. Ей ни капли не жаль, что Майкл Милли исчез — в своей смерти он впервые стал красивым. Прекрасным. Ей ни капли не жаль, что человек, который изо дня в день избивал её в средней школе, не запомнил её и в конце концов превратился в прекрасный цветок. Даже такие люди заслуживают толику красоты.

Аманда никому не подражает. Аманда — кисть, которой художнику должно творить на холстах.

Хозяин

В её комнате в общежитии темно. Не горит свет, не пробиваются его отблески с улицы сквозь плотно задернутые шторы — единственным источником света остается назойливый светодиод пожарной сигнализации, мигающий у входной двери. Высокий шкаф, изголовье кровати, висящий на крючке плащ и даже настольная лампа — всё это сейчас выглядит как множество искаженных в темноте силуэтов, едва различимых привыкшими к освещению глазами.

Аманда легко шагает в сторону ванной, чуть не спотыкается об оставленный на полу ещё вчера этюдник и грязно ругается сквозь зубы. Шепотом — ей вовсе не хочется разбудить дремлющее на её кровати чудовище. Когда он получил право находиться к ней так близко? Когда она перестала думать о том, чтобы во сне перерезать ему глотку и навсегда забыть об этом кошмаре? Она упустила этот момент и теперь не осознает, когда из чудовища Лоуренс окончательно превратился в мастера.

Своего дела, искусства, её жизни.

Включать свет она не собирается даже в ванной. Освещает это небольшое, прилегающее к её комнате помещение тускнеющим дисплеем мобильного телефона и придирчиво рассматривает себя в зеркале. Серые глаза выделяются на лице ярким пятном — буквально сияют, составляя жуткий контраст с теми бледными сероватыми, какие она видела в зеркале лет с четырнадцати и до семнадцати. Искусанные, кое-где покрытые корками засохшей крови губы изгибаются в легкой ухмылке, а длинные, растрепанные светлые волосы спадают на лицо, прикрывают темнеющие на шее, ключицах и груди синяки, ссадины и порезы. Кое-где кожа белеет от уже заживших шрамов — их у неё не меньше нескольких десятков, она давно уже перестала считать.

Мастер всегда оставляет на ней метки. Аманда удивляется, что на ней до сих пор нет какого-нибудь клейма. Понимает, что он просто предпочитает другие методы, а предпочитай такие — ходить ей даже не с одним, а с несколькими, оставленными в самых разных местах. Она усмехается собственным мыслям, понимая, что вовсе не против.

Аманда разительно отличается от тех версий себя, какие она оставила в прошлом. От маленькой девочки, что пряталась в ближайшем переулке у дома и издевалась над мелкими животными, прислушиваясь к назойливому голосу в своей голове. От убитого горем и обделенного вниманием подростка, сходившего с ума уже совсем от другого голоса. От поглощенной яростью и желанием девушки, готовой пойти на всё, чтобы расквитаться с чудовищем из своих ночных кошмаров — даже на убийство. Сейчас ей уже не кажется, что в этом есть хоть что-то особенное. Она не вспоминает ни о своих бывших одноклассниках, ни обо всех тех людях, — холстах — каких касались её руки. Помнит лишь об ощущениях.

Их боль, их утекающая с каплями крови жизнь делают её такой яркой и живой. Их взгляды, их страх и отчаянные крики приносят ей такое же удовольствие, какое может принести дорогой алкоголь, несколько разом выпитых таблеток или хорошая, качественно смешанная краска. Такое же, какое может принести секс. Аманда чувствует себя зависимой от всего этого разом, но не собирается отказываться от собственного удовольствия.

Она наслаждается — убийствами, желаниями, собой. И не может сказать себе, когда всё это началось. По-настоящему. Не знает, когда она превратилась в то жуткое и в то же время прекрасное существо, каким видит себя в зеркале сейчас. Ей нравится.

Тусклый синеватый свет выхватывает из тьмы совсем ещё свежие порезы, темнеющие на левом плече, и заляпанную кровью раковину. Сегодня всё здесь и произошло. Мастер снова заглянул к ней под неодобрительные взгляды живущего в соседнем помещении студента и всё пошло не так. Аманда не умеет терпеть, не желает контролировать себя с ним рядом и никак не может стать тем самым совершенством, какое он хочет в ней видеть. Или может — просто не хочет. Терпеть его наказания ей нравится тоже. До встречи с ним — настоящей — она и не представляет, насколько приятной бывает боль.

Не сдерживайся, мастер. Не дай этим крикам себя обмануть. Да.

К лицу приливает кровь и Аманда чувствует, как горят щеки. Ей вдруг становится интересно, что думает об этом её сосед. В первый раз он даже вызывал полицию, и ей, завернутой в одну только простынь, с искусанными в кровь губами и ярко-красными следами на запястьях, шее и лодыжках пришлось говорить с офицером о том, что её сексуальные предпочтения не имеют ничего общего с домашним насилием.