Джек Тодд – Художник (страница 24)

Спустя год он всё-таки нашёл нечто интересное в этом медицинском центре.

Законное место

Тонкая полоска из черной кожи, блестящее металлическое — ей кажется, что серебряное — кольцо и длинная цепь из мелких звеньев. Она несколько дней подряд сдирала это украшение со своей шеи, но то снова и снова оказывалось на своём законном месте. Так он ей говорил. Она убеждает себя, что не верит в такие глупости, а подсознание подсказывает ей обратное.

Это не глупости — это правила.

Установленные чудовищем правила нарушать нельзя. Он записал их на подкорке её мозга, вбил ей в голову бесчисленным количеством наказаний, — далеко не всегда приятных, вынуждающих её задыхаться от извращенного удовольствия, — заставил запомнить. Чудовищу нельзя лгать. Перед ним нельзя грязно ругаться. Во время представления нельзя выглядеть, словно вышедший на работу мусорщик.

Рядом с чудовищем нельзя прятать свои эмоции.

Одно из правил Аманда запомнилп лучше прочих: чудовище нужно называть мастером. Унизительный по своей природе титул подходит ему как нельзя лучше. Он периодически срывается у неё с языка против воли уже вот почти месяц, только она до сих пор не может в это поверить. У него так много значений.

Мастер своего дела — он всегда доводит свои творения до совершенства. Мастер настоящего искусства — он знает, как, когда и почему должно состояться представление, чтобы задеть сердца как можно большего количества зрителей. Мастер — хозяин её маленькой, сузившейся до одной единственной точки жизни.

Он и есть эта точка.

Аманда понимает, что всего лишь лжёт себе. Лжёт каждый день, когда смотрит в зеркало и утверждает, будто ничего вовсе не меняется. Жизнь идёт своим чередом, правда? Нет никаких холстов, нет шелестящего над ухом голоса мастера, — чудовища! — как нет и его кошмарных прикосновений. Нет её несдержанных попыток стать к нему ближе, воплотить в жизнь те десятки, если не сотни снов, что приходят к ней по ночам несколько лет кряду. Как нет и неправильной, извращенной, ненормальной любви к боли.

Она задыхалась от удовольствия под ударами розг, какими он её наказывал; хныкала от желания под бесконечными прикосновениями скальпелей и небольших ножей, какими он рисовал на ней свои проклятые цветы; стонала от своей неспособности терпеть, когда он заламывал ей конечности или вовсе связывал. Она не сопротивлялась — она поддавалась. Потому что ей всё это нравится, и она об этом знает.

И мастер знает об этом даже лучше неё. Обо всём.

Её мелко потряхивает от возмущения, от поселившихся в душе противоречий. Цепляясь пальцами за столь неприятный ей ошейник, она снова сдергивает его со своей шеи. Резко, болезненно, едва не порвав кожу в районе небольшой металлической застежки. Унизительно. Она не животное и не питомец, чтобы позволять ему играть с ней в подобные игры.

Да? Она крутит украшение в руках, смотрит на него то с одной, то с другой стороны и понимает, что не может дать себе ответ. Кольцо и цепочка переливаются в свете яркой потолочной лампы.

«Ты не питомец, дорогая, — его голос звучит у неё в голове, а тон его точно такой же насмешливый и уверенный, какой она слышала в реальности буквально вчера. — Ты мой инструмент, а на любом инструменте рано или поздно появляются метки его хозяина».

Разве не достаточно на ней меток? Он — хозяин поганый — оставил на ней десятки самых разных, и какие-то не сотрутся уже никогда.

Хозяин. Это слово вызывает у неё двойственные ощущения. Ей страшно представить, что её жизнь находится в чужих руках — даже тогда, когда это давно стало реальностью. Мастер — чудовище, черт возьми! — может покончить с ней в любой момент, когда сам этого захочет. Она даже сопротивляться не станет. Может, совсем немного, пока желание подчиняться не возьмёт верх над всеми остальными. В глубине её души слово «хозяин» вызывает странный, почти благоговейный трепет. Её чудовище. Её хозяин. Её мастер.

В какой-то момент это становится для неё истиной. Как мысль о том, что люди — всего лишь холсты. Какие-то лучше, какие-то хуже, а на каких-то не хочется и смотреть. Аманда не понимает, когда все его мысли — она точно знает, что те ей не принадлежат — превратились в её собственные.

Она становится его сомнительного качества копией, протеже. Хочется ли ему создать из неё свое подобие? От одной мысли об этом её трясёт. Никогда ей не стать такой же, как мастер.

Чудовище! В порыве злости Аманда вскакивает на ноги и отбрасывает ошейник в сторону. Цепочка звенит, ударяясь о стену и серебристой змеей валится на пол у самой входной двери. Дыхание учащается и теряет свой привычный ритм.

У неё не выходит звать его чудовищем. Больше нет. Её к нему ненависть трансформируется во что-то уродливое, болезненное и странное.

«Ты никогда не ненавидела меня по-настоящему, — его шепот ничем не отличается от настоящего. Хватит. Хватит! — Тебе с самого начала хотелось быть рядом. Не пора ли самой себе в этом признаться?»

— Заткнись! — она отвечает ему вслух, когда её терпение наконец лопается. Хватается за голову, запускает пальцы в волосы и покусывает губы.

Этого не может быть. Она не становится его послушной игрушкой, правда? Она всё ещё терпеть его не может, просто их интересы совпадают. Ей просто нравится быть рядом. Нравится видеть как в глазах погибающих людей проскальзывает непередаваемо прекрасное сияние. Нравится учиться. Нравится подчиняться.

Звучит ещё хуже. Аманда с силой пинает ножку кровати. Она сама себя раздражает — своей привязанностью к этому проклятому ублюдку, неважно, чудовищем она его зовёт или мастером. Как он это делает? Чем её так привлекает? В нём нет ничего особенного, кроме…

Кроме него самого. Он весь — особенный, и ей никогда не найти другого такого человека. Никто не станет исполнять её желания раньше, чем она о них заикнётся. Никто не догадается о том, что это её собственные желания даже раньше неё самой.

Аманда оседает на пол, прижимается спиной к стене. Рядом с ней сиротливо блестит цепочка от ошейника, и она невольно тянется к нему, вновь берет в руки. Он правда считает, что она заслуживает его носить?

Ей неприятно так думать. Она говорит себе, что заслуживает его не носить.

Стук в дверь выдергивает её из плена собственных мыслей. Ровно четыре удара — коротких, быстрых, напоминающих звук биения сердца. Аманда знает, кто стоит за дверью и не может не открыть.

Они смотрят друг на друга молча. Она замечает, как он скользит взглядом по её взъерошенным волосам, по размазанной вокруг глаз туши и по открытой шее. Щурится.

— Опять? — с его губ срывается одно единственное слово, он всего лишь ухмыляется, а Аманда, только-только поднявшись на ноги, уже чувствует дрожь в коленях.

— Хочешь надеть на кого-то ошейник — заведи собаку, — она кривит губы, ей хочется выругаться, но вместо этого она произносит слово совсем другое, — мастер.

К ней в общежитие тот заходит как к себе домой. Захлопывает за собой дверь и поворачивает ключ. Оказывается рядом с ней всего в пару коротких шагов — её личных границ для него давно уже не существует.

Её границы превращаются в его собственные.

— Ты полна противоречий, дорогая, — он не спрашивает, когда забирает ошейник у неё из рук. Она не сопротивляется. — Если тебе так противно принадлежать мне, отчего ты зовёшь меня своим мастером?

Тело не слушается. Аманде хочется встрепенуться, взмахнуть руками и отобрать у него украшение, хорошо бы ещё и по морде ему им ударить, а вместо этого она замирает, словно попавший в лапы лисицы кролик.

Она чувствует, как он касается её шеи, как застегивает металлическую пряжку. Она вновь оказывается в плену. Цепочка спадает вниз вдоль её грудной клетки, напоминая о том, что выбраться не получится.

Он найдёт её где угодно — с ошейником или без него.

— Потому что так и есть, — слова рвутся изнутри сами собой, Аманде начинает казаться, что она себя не контролирует. — Ты запустил свои поганые щупальца в каждый уголок моей жизни. Я не знаю, куда мне спрятаться, чтобы тебя там не было. Меня преследуют твои слова, твои жуткие уроки. От правил тошнит уже. Я даже в одиночестве не могу побыть — ты живёшь у меня в голове!

— Ты ведь этого и хотела, когда вытаскивала меня из тюрьмы, — его дыхание обжигает шею. Её пробивает дрожь. — Сделать меня неотъемлемой частью своей жизни. Научиться тому, чему может научить лишь настоящий мастер.

— Да.

Признаться ему оказывается гораздо проще, чем самой себе. Аманда на мгновение замирает, удивленно глядя в его яркие, до неприличия довольные глаза. Она снова проигрывает.

Тошнотворно.

— Но ошейник свой, — он цепляется за украшение пальцами и вновь пытается сорвать, — себе оставь.

Все происходит слишком быстро. Она видит, как он делает шаг назад и чувствует, как он резко, одним рывком натягивает цепь — наматывает её себе на запястье. Аманду тянет вперёд, удержать равновесие не получается, как она ни старается.

Стоять перед ним на коленях, глядя на его надменное выражение лица снизу вверх даже унизительнее, чем носить ошейник. Его карие глаза горят десятками, если не сотнями самых разных чувств, но она в состоянии различить лишь несколько — превосходство и желание.

— Ты знаешь, кому ты принадлежишь, дорогая? — он ухмыляется, но тон его холоден. Аманда догадывается, что ошибок он не простит.