Джек Тодд – Художник (страница 23)

Хотелось. Он знает, понимает и видит это. Едва заметно улыбается и вновь заставляет мистера Мэлоуна дрожать. Тому придётся признаться, хочется ему или нет. Без признания ему не покинуть кабинета, не выбраться из расставленной ловушки.

Его глаза испорчены окончательно, пусты и неинтересны. Его разум — прямая линия без единой загадки, копаться в которой не хочется. Но этот сеанс — личный сорт развлечений Лоуренса на вечер. И он заставит этого человека балансировать на краю пропасти, позволит ему упасть и в последний момент зацепиться пальцами за самый край. Вынудит его зависнуть между всепоглощающим чувством вины и надеждой на лучшее.

Сегодня он будет тем, кто контролирует его лишенную красок жизнь.

— Н-нет, — Скотт Мэлоун отводит взгляд и разглядывает свои сложенные на коленях подрагивающие руки. Яркие переплетения выступающих вен сильно выделяются на бледной коже, выше, у самого локтя, виднеются сходящие на нет желтоватые синяки. Дрожь усиливается. — Я не мог сам!

Срывается. Его повышенный тон — вовсе не крик — заставляет Лоуренса улыбнуться шире.

— В этом нет ничего дурного, мистер Мэлоун, — он не придаёт значения именам, но знает, насколько они важны для людей. Обращается к своему пациенту по имени и не позволяет улыбке сойти с лица. Давит. — Признание — первый шаг к выздоровлению. Или вы хотите сказать, что когда-то вас принудили принять эти препараты?

— Я… — Скотт замолкает и обмякает в кресле, словно теряет ещё оставшиеся в его истерзанном организме силы. Подчиняется. — Да, когда-то я сделал это сам. Мне было интересно, казалось, я в любой момент смогу слезть. Вы не представляете, каким ярким становится всё вокруг. Настоящим! Стоит только прийти в себя, и ничто в этой жизни уже не привлекает. Она такая серая…

Он представляет — быть может, куда лучше, чем может предположить бедняга Скотт Мэлоун, — и сам делает мир ярче. Короткими росчерками своих инструментов, — кистей — всеми оттенками красного, удивительно красивыми цветами и продуманными до мелочей композициями.

И от серости собственной жизни Скотту Мэлоуну никогда уже не сбежать. Ни с помощью психотропных препаратов, ни как-либо иначе — он заперт внутри своего скучного, до противного серого сознания. В нём нет искры.

— Вот видите, не так это было и сложно, — Лоуренс кивает ему, но больше не улыбается. Его взгляд холодный и уверенный, когда он вновь делает пометки в блокноте. На полях, справа от мелких, идеально ровных букв, тут и там встречаются зарисованные карандашом бутоны паучьих лилий. — У вас есть возможность переступить через свою зависимость, мистер Мэлоун, — вы делали это уже не единожды. Но хотите ли вы этого на самом деле?

В глазах пациента отражается страх — страх потерять такую привлекательную «яркость», лишиться своего стимулятора и окончательно превратиться в бессмысленную серую массу; страх потерять связь реальностью. В нём бьются две противоположности, совладать с которыми он не в силах. Ему хочется верить, что он в состоянии совместить их в себе, лавировать между двумя такими разными реальностями.

Наивно.

— Нет, — он нервно качает головой из стороны в сторону, запускает пальцы в волосы и ерошит их. Его глаза блестят ничуть не хуже, чем у настоящего сумасшедшего — только это их не спасает. — Не хочу. Не хочу, понимаете? Меня в этом поганом мире ничто больше не держит, это единственная моя отдушина…

Лечиться ему нужно вовсе не у психолога, и Лоуренс это понимает. Ровно как и то, что на следующий прием к нему Скотт Мэлоун уже не явится. Этот небольшой спектакль, поставленным им для него, — последний в театральном сезоне.

Он надеется, что среди его пациентов найдётся хоть один настоящий. Живой. Способный потянуться к той свободе, какую он так желает им подарить.

— Тогда зачем вы приходите? — Лоуренс откидывается на спинку кресла и сводит вместе пальцы обеих рук. Смотрит на слабого, лишенного воли к жизни и сопротивлению Скотта, и своим взглядом его душит. У того не остаётся шанса выбраться из уже захлопнувшейся ловушки. — У вас теперь есть ответы на все вопросы, мистер Мэлоун. Вы свой выбор сделали. И если вам и нужна помощь, то точно не моя.

Тот лишь нервно посмеивается в ответ. Он не ждёт согласия, он надеется, что его до последнего будут держать на плаву — точно так же, как и несколько раз до этого. Взъерошенный, поддавшийся своей зависимости, тот выглядит в какой-то мере счастливым.

Скотт Мэлоун получил от него именно то, чего ему хотелось больше всего и теперь не знает, что с этим делать. Свобода ему чужда — даже искусственная.

— Вы правы, — он вскакивает с кресла и на мгновение замирает, будто не может решить, стоит ему делать что-то ещё или же нет. Жмурится, качает головой и шагает в сторону двери. — Думаю, я справлюсь.

— Вы справитесь, — ухмыляется Лоуренс. Не оставляет ему выбора. — Обязательно.

Сегодня мистер Мэлоун его единственный пациент, и когда их маленькая игра подходит к концу, он собирается вернуться домой. Поправляет закрепленный несколькими зажимами галстук, надевает перчатки и набрасывает на плечи легкий темно-бордовый плащ, оставляя отвратительный белый халат висеть на вешалке в кабинете.

Белый цвет — не существующий на самом деле — ему не по душе. Белыми могут быть лишь перчатки.

— Доктор Роудс! — он слышит чужой голос уже в фойе, ровно в тот момент, когда выходит из лифта. — Вы-то мне и нужны. У меня тут пациент по вашему профилю, может, уделите пару минут? Уверен, после знакомства отмахнуться от сеансов будет уже не так просто. А, миссис Гласс?

Рядом с его коллегой стоит взрослая женщина — её карие глаза скрыты за русыми волосами, но он их всё-таки видит. Бледные, подернутые легкой пеленой усталости, они едва ли могут похвастаться блеском. Потухли они уже давно — быть может, десяток лет назад, а может, они такие с самого её рождения. Он точно знает, что люди могут рождаться пустыми.

А вот у стоящей неподалеку от неё девочки глаза горят огнём. Он её знает. Видел однажды на другом конце города — наткнулся на неё посреди многолюдной улицы, где она казалась маленьким ярким пятном. Она живая, но искры в её глазах напоминают сияющие на небесах звезды, кажутся пылающими во тьме ночи кострами. Она всего лишь ребенок, но на её руках следы от иголок — поднимаются от запястья выше, скрываются под рукавами светлой блузки. Они с ней даже не знакомы, но однажды она назвала его по имени.

Ему хочется узнать, что она такое. Почувствовать. Показать ей нечто по-настоящему прекрасное.

— Здравствуйте, — с долей удивления говорит ему девочка. — Почему вы всё время в перчатках?

— Аманда, не нужно приставать к незнакомым людям, тебе же не пять лет, — женщина кладёт руку той на плечо и этим жестом велит ей отойти. Поджимает губы. — Простите её, пожалуйста, она не всегда способна держать себя в руках, но мы над этим работаем. Доктор Салливан говорил, что вы — консультант по ментальному здоровью.

— Да, — он медленно переводит на неё взгляд и кивает. Догадывается, что они — мать и дочь; осознает, что проблемы скорее всего именно у дочери, а мать оказалась в медицинском центре постольку-поскольку. Доктор Салливан — его коллега — детский психотерапевт. Улыбается Лоуренс невольно, будучи не в силах удержаться. — Вам нужны консультации, миссис Гласс?

— Возможно, — её ответы уклончивы, она отводит взгляд. — У меня бывают проблемы с алкоголем, но достаточно редко. Доктор Салливан утверждает, будто их стоит купировать, чтобы…

— Чтобы снизить всякое негативное влияние на вашу дочь, — лучезарно — до жути наигранно — улыбается тот. Пытается потрепать девочку по имени Аманда по волосам, но та уклоняется и прячется за спиной матери. — Ей нужен покой и здоровая атмосфера в доме, иначе проблема лишь усугубится.

Её до неприличия яркие серые глаза выделяются на бледном лице. Он не может отвести от неё взгляда, когда она украдкой поглядывает на него. Среди десятков, сотен и даже тысяч глаз, увиденных им за свою жизнь, он ни разу не встречал таких. Помнит похожие, — в самые последние моменты, у застывших на грани между жизнью и смертью людей — но и те до них не дотягивают.

Лоуренс едва слышно выдыхает. Ему нужны эти глаза. Эти искры.

— Думаю, вам стоит прийти ко мне хотя бы на один прием, миссис Гласс, — он улыбается женщине, имени которой даже не знает, но его улыбка на самом деле адресована вовсе не ей. — Если расписание позволит, можете подгадать время — как я понимаю, ваша дочь ещё не раз придёт к доктору Салливану.

— Отличная идея! — его коллега мгновенно оживляется. — Ладно, не смею больше задерживать, доктор Роудс. Миссис Гласс, давайте пройдём к администратору — посмотрим, есть ли у нас хоть одно совпадающее окно.

Они уходят, но девочка ещё пару раз оборачивается в его сторону. Её губы шевелятся — она бормочет что-то себе под нос, точно так же, как и в прошлый раз.

Мечтает ли она о свободе? Он разворачивается на каблуках своих ботинок и даже не смотрит по сторонам, не заглядывает украдкой в глаза прохожих, когда выходит на улицу. Желает ли свободы её уставшая мать с потухшим взглядом? Ему хочется узнать. Прощупать. Проверить.

Он никогда не работал с двумя холстами сразу, но любому художнику рано или поздно становится тесно в рамках одного полотна. Перспектива нового, необычного представления захватывает его с головой.