Джек Тодд – Художник (страница 22)

Снова и снова всё сводится к одному. Они с Рейнардом не понимают друг друга, и сейчас, спустя столько лет брака, Эвелин уже не может сказать, что когда-то нашла в этом черством, расчетливом и эгоистичном мужчине. Его ухаживания в те годы казались красивыми, отношение — трепетным. Она до сих пор вспоминает о том, что при знакомстве с его родителями смотрела на то, как трогательно относится отец Рейнарда к своей жене и наивно полагала, что её собственный муж в будущем станет таким же.

Он оказался человеком совсем другим, а его отец всего лишь прикрывался ширмой участливости и учтивости на людях. Они с сыном почти не отличались друг от друга.

— В её возрасте стоит общаться со сверстниками, но она и этого не может, — и сейчас он не в состоянии замолчать, лишь продолжает сыпать упреками. — Ты сама слышала, что она сказала на приеме — ей это не интересно. Мне, как ты понимаешь, тоже.

— Хоть раз подумай о ком-то, кроме самого себя, боже мой! Аманда — единственное, что ещё как-то склеивает нашу семью. Ей нужен отец, иначе я бы уже давно подала на развод.

— Ещё один повод подумать о том, что с ней делать, если терапия не даст никакого эффекта.

Эвелин понимает, что больше не выдержит. Иногда ей хочется отвесить своему мужу пощечину — такую, чтобы у него в ушах звенело — и уйти из этого дома. Желательно навсегда. Но она может позволить себе лишь кричать. Нет, не кричать — пытаться до него докричаться.

Аманда зажимает уши руками и пытается закрыться от мира своими длинными пшеничного цвета волосами — те спадают на лицо, когда она опускается на колени. Ей не хочется слушать, как родители в очередной раз ругаются, но ладонями их не приглушить.

Она широко распахивает глаза, слыша короткий вскрик матери. Становится не по себе.

— Как ты думаешь, когда они закончат? — спрашивает она вслух.

Единственный её друг — тот, кто прислушивается к ней и никогда не оставляет — слышит её и тогда, когда она не произносит ни слова, но Аманде куда проще говорить с ним вслух. Собственный голос успокаивает не хуже чужого.

«Не знаю, — он всегда отвечает ей в голове. Его голос серьёзный, глубокий и совсем не похож на детский — другие мальчишки звучат выше и будто бы как-то ломко. Ей так не нравится. — Пойдём отсюда? На улице потише».

— Ага, — Аманда поднимается на ноги и отряхивает длинную синюю юбку. — Только возьму кое-что.

На полке в её комнате лежит небольшой швейный набор. У неё так и не получилось научиться шить, но часто она находит ему совсем другое применение — в какой-то момент Аманда поняла, что с помощью иголок можно изучить что угодно. Собственную боль или внутренности насекомых и животных покрупнее, вроде лягушек. А ещё иголками можно отогнать назойливых детей во дворе.

Вниз по лестнице она сбегает быстро и неосторожно — едва не спотыкается и не валится с ног. Дверь открывает ещё быстрее. Дома оставаться не хочется, а здесь, внизу, родителей уже не слышно. Здесь ярко светит солнце и гудят поодаль машины, слышатся редкие голоса прохожих.

Аманда ни на кого из них не смотрит. Ей хочется дойти до своего секретного места — до небольшого закутка между домами, куда никто обычно не ходит. Там она прячет все свои маленькие тайны. Саму себя, свой дневник, своего друга и свои эксперименты со швейными иглами.

Ей до сих пор стыдно делиться этим с кем-то, кроме Ларри. И когда доктор сегодня спрашивал её о том, делала ли она когда-нибудь больно другим, она уверенно ответила, что нет.

— Хотя врать нехорошо, конечно, — рассуждает Аманда вслух.

«Но это ложь во благо, — отвечает ей Ларри. Мысленно она соглашается. — Иначе твой отец разозлился бы ещё сильнее. И мы делаем это из чистого любопытства — мы никому не желаем зла».

— Или ещё хуже — разозлилась бы мама, — она даже вздрагивает. — Ты прав.

Забывшись в их короткой беседе, Аманда не замечает как налетает на кого-то из прохожих и едва не падает на асфальт. Она с трудом удерживает равновесие и поднимает взгляд — у мужчины перед ней длинные темные волосы, спадающие на лицо и почти скрывающие собой яркие карие глаза, и мягкая, но какая-то противоестественная улыбка. Странная. На улице лето, а он носит перчатки — белые, они сильно выделяются на фоне рукавов его длинного черного пиджака. Не только улыбка, он весь кажется каким-то странным.

— Простите, — невнятно бормочет Аманда и пропускает этого человека вперёд.

— Ничего страшного, — его голос низкий, глубокий и шелестящий — он чем-то напоминает Ларри. Своими руками в перчатках этот мужчина протягивает ей небольшой набор иголок. — Твоё?

Она не заметила, как тот выпал у неё из кармана.

— Да, — она хватается за небольшую пластиковую коробочку и прижимает её к груди, словно главную свою драгоценность.

— Обращаться с инструментами нужно аккуратно.

— Я знаю, спасибо, мистер, — Аманда кивает мужчине и проходит вперёд, раз уж ему не захотелось идти самому, когда она уступала ему дорогу. Ей не по себе и она старается успокоиться, обратившись к единственному, кто понимает её всегда. — Пойдём, Ларри, мы и так опаздываем. Если сильно задержимся, то мама попытается нас найти.

Ларри ей не отвечает, а она спешит вперёд и, поворачивая за угол, не замечает, как странный мужчина ухмыляется и с долей удивления оборачивается ей вслед.

Она ещё не догадывается, что скрывается за этим взглядом. Тринадцатый день рождения грозится стать самым страшным и значимым в жизни Аманды.

Последняя консультация

Люди здесь мало чем отличаются от других — с той лишь разницей, что заглянуть им в глаза ему куда легче, чем десяткам таких же людей в переполненном метро или посреди многолюдной площади. Никто здесь не прячет от него глаз, никто не пытается скрыть своих мотивов. Они охотно раскрывают перед ним свои секреты, хватаются за плечи и подрагивают в надежде избавиться от тягот. Размотать тот клубок спутанных, зачастую непримечательных мыслей, в каком застревают.

И он вовсе не против помочь. Откликается на их бесконечный поток слов мягкой, до идеала вышколенной улыбкой, и задает наводящие вопросы. Вскрывает их, подобно консервным банкам, даже не пачкая руки. Большинство этих людей его не интересует, он работает здесь лишь по одной причине — ему хочется посмотреть. Посмотреть, насколько глаза покалеченных — и неважно, кем и почему — отличаются от других. Есть ли в них те искры, за которыми он отчаянно гоняется годами; сверкают ли они тогда, когда они выворачивают свою душу наизнанку; могут ли они удовлетворить его тягу к прекрасному хоть на десятую долю так же сильно, как это делает написание картин.

Лоуренс Роудс — психолог, консультант по ментальному здоровью, и в этом медицинском центре он работает уже почти год. Среди его пациентов десятки людей, одержимых своими зависимостями, — подобно спичке выгорающие ещё при жизни или медленно тлеющие до самой смерти; добровольно утопающие в пожирающих их аддикциях или изо всех сил хватающиеся за последнюю протянутую жизнью соломинку. Он видит самых разных людей, но большинству из них даже здесь недостает красок.

Как и он сам, они тянутся к яркости этого мира, стремятся к прекрасному, но пути выбирают иные. Он уверен, что нет никакого смысла топить себя в красках искусственных, — созданных алкоголем, наркотиками и десятками других психотропных стимуляторов, — потому что те не передают настоящих эмоций. Они могут подчеркнуть яркость человеческого взгляда, могут придать ему необходимую форму на один или несколько часов, могут стать сиюминутным развлечением, но передать настоящую красоту — не могут и не смогут никогда.

Он тоже пользуется наркотиками. Наркотиками и тяжелыми транквилизаторами, что заставляют холсты надолго застывать в нужной позе. Тщательно выверенные дозы, идеальная смесь нескольких препаратов — они никогда не портят их глаз.

Глаза же его пациентов зачастую испорчены окончательно.

— Я никогда не хотел даже пробовать, — голос одного из них глухой, говорит он почти шепотом, но в тишине кабинета тот звучит поразительно громко. Эхом отскакивает от светлых стен, от поверхности массивного деревянного стола, легко долетает от одного мягкого кресла до другого. — Это всё… Знаете, я не знаю, как это получилось. Будто раз — и я уже ширнулся, как дёрнуло. А потом и не остановиться. Столько всего потерял… И ради чего?..

Скотт Мэлоун — наркоман с многолетним стажем, несколько раз был в завязке, но каждый раз возвращался к своим пагубным привычкам. Человек неспособный себя контролировать, склонный сваливать на других вину за свои поступки и находить себе оправдания. В прошлом месяце наконец-то дал жене развод и остался один — та забрала с собой детей.

Зацепиться в этой истории не за что. В глазах Скотта много лет как не отражается ничего — зияющая пустота, готовая поглотить собой всё, что ещё осталось у него внутри. Тонет ли под гнётом наркотиков его душа? Кажется ли красивой хоть когда-то? Лоуренс делает пометки в блокноте и говорит себе, что скорее всего нет. По-настоящему красивые глаза потухнуть не могут.

— Наверняка было что-то, что подтолкнуло вас к этому решению, мистер Мэлоун, — когда он заглядывает в глаза Скотта, тот мелко вздрагивает. Он знает, как выглядят его глаза — видит их в зеркале ежедневно — и понимает, что таким пустым людям, как Скотт, выдержать его взгляд сложно. Они видят в нём то, чего лишены сами. Их душит свобода. Сила. Им хочется контроля. — Попытайтесь вспомнить. Мы ведь оба знаем, что ничего не происходит просто так. Может быть, вам всё-таки хотелось попробовать?