Джек Тодд – Художник (страница 13)

Чувствуя, как отвратительное чудовище скользит руками по её бедрам, она закусывает губу. Что за мысли? Она не станет больше убивать людей. Глаза Марка и Саманты до сих пор приходят к ней во снах, она помнит как они сияли, но всё ещё говорит себе, что сумеет остановиться. Этот урод всё ещё жив, его она не убила, — он отделался точно таким же шрамом на левой ладони, какой сам когда-то ей оставил, — а это значит, что у неё ещё есть шанс. Правда?

Принятые стимуляторы дают о себе знать. Аманде становится жарко, она чувствует, как туман медленно заволакивает сознание и думать об одноклассниках уже вовсе не хочется. Хочется вдохнуть поглубже и заглянуть в горящие карие глаза чудовища.

Не стоит.

— Какая тебе разница, в чём я хожу? — её сопротивление напоминает глупый, дешевый спектакль, поставленный разве что ради неё самой. Что она пытается доказать? И кому? — Я всё равно сниму это всё, как только окажусь от тебя подальше.

Он поднимается на ноги, смотрит на неё с явной насмешкой. Не верит. Аманда уже не удивляется — в какой-то момент она сама перестала себе верить. Её мысли судорожно мечутся от одного к другому, она не может сосредоточиться и четко осознает лишь одно: она тонет. В собственных мыслях, в его отвратительных глазах.

Своей закованной в белую тканевую — это атлас? — перчатку ладонью он берет её за подбородок и склоняется к ней. Она замечает покрывающие радужку мелкие точки в его глазах, замечает яркий блеск. Не может у обычного человека быть таких глаз, она уверена, что её чудовище — не человек.

Её. Аманду коробит.

— Ты слишком дурного о себе мнения, дорогая, — у неё нет ни шанса отвести от него взгляд, нет ни шанса прекратить вслушиваться в его хриплый, шелестящий голос. — Ты меня не ослушаешься. И уж тем более не окажешься где-нибудь от меня подальше. Ты ведь знаешь, чем заканчивается твоё непослушание? Настоящее — вовсе не тем, что так тебе нравится.

— Мне не нравится! — она повышает голос и пытается вырваться. Ей правда не нравится — не нравится собственная реакция на боль и на то, как ведёт себя с ней эта поганая тварь.

Реагирует он намного быстрее. Смещает ладонь на шею и едва не поднимает Аманду над полом, заставляя задыхаться от нехватки воздуха и боли. Она кашляет и чувствует, как её накрывает чувство дежавю. Она уверена, будто знает, что будет дальше.

Грош цена её уверенности и знаниям. Чудовище играет только по своим правилам, и рывком прижимает её к стене — ударом из легких вышибает остатки воздуха. Перед глазами медленно темнеет, она хрипит в попытках вдохнуть, но не может. Кажется, что на этот раз она точно задохнется.

Он отпускает её лишь в последний момент. Жадно хватая ртом воздух, Аманда едва не стонет. От режущей легкие боли, от прилива адреналина. А ещё ей хочется стонать от разочарования. Чувствуя нарастающее напряжение в нижней части живота, она понимает, что проигрывает.

Снова и снова.

— Нравится, — шепчет он ей на ухо. — Я не сделал ровным счётом ничего, но тебе уже нравится.

От его тяжелого — издевательского — смеха хочется спрятаться, но ей некуда. Она может лишь поджимать губы и смотреть. Смотреть за ним, смотреть за тем, как меняется её жизнь и пытаться понять, действительно ли ей это нравится.

Нет. Да. Да. Да . Неважно, придется ли ради этого носить платья.

Оказывается, что в платье она смотрится не так и плохо. Аманда несколько раз крутится перед зеркалом под пристальным взглядом чудовища и думает, что сумеет с этим смириться. Ей нравится как туго затянутый корсет сдавливает грудную клетку, нравится чувствовать легкий недостаток кислорода. Очень похожий на тот, который совсем недавно провоцирует вовсе не платье.

Она всё-таки стонет от разочарования. Этот урод ошибается, когда говорит, что она строит из себя дикое животное. Нет, она животное и есть. Только животные бездумно поддаются инстинктам.

— Надевай, — он пододвигает к ней пару туфель на высоком каблуке.

На них Аманда смотрит с неподдельным возмущением. Такие же черные, громоздкие, они наверняка будут ощущаться на ногах как два булыжника, тянущих её на самое дно.

Если только она уже не на дне.

— Сам надевай, если тебе так надо, — она пинает одну из туфель ногой. — Я на таких ходить не умею.

— Так научись, — на этот раз его слова звучат как приказ — уверенный и беспрекословный. Отзываются дрожью вдоль позвоночника и лизнувшим спину холодом.

И она понимает, что научится. У неё нет выбора — она и не хочет его делать.

Кое-как застегнув тяжелые пряжки на ремешках, Аманда выпрямляется и чувствует себя не в своей тарелке. Окружающий мир словно смещается, и она не знает, заслуга это туфель или принятых таблеток. Всё вокруг вдруг кажется ярче, и даже темно-бордовый пиджак чудовища смотрится иначе.

Ей хочется к нему прикоснуться.

— Черт, — она ругается, когда понимает, что на каждый её неустойчивый шаг вперёд чудовище делает шаг назад. — Тебе что, нравится над людьми издеваться, ублюдок?

— Придержи язык, дорогая, — от его улыбки у неё сводит зубы. Точно нравится. — С такими манерами тебя не спасёт никакое платье.

Убийца, садист и фетишист, да ещё и чудовище к тому же. Аманда не понимает, отчего её так тянет к этому существу. Ей хочется ненавидеть его всем своим естеством, хочется разбить зеркало и вонзить в его сердце один из осколков. Хочется разорвать его на части. И одновременно с этим ей хочется, чтобы он вновь взглянул на неё с пониманием, прочитал её разномастные мысли, заставил её дрожать от своих прикосновений.

Он уже пятый год затмевает собой весь остальной мир. И дело тут вовсе не в стимуляторах, не в его паскудном характере. Дело в ней самой.

Под конец ноги её всё-таки подводят — подкашиваются. И на колени она падает безо всяких изящности и манерности, о каких всегда так заботится чудовище.

— Ценю твои стремления, но ты торопишь события, — он ставит её обратно на ноги — болезненно хватает за волосы и тянет на себя.

Её дыхание предательски тяжелеет, сбивается. Аманде дорогого стоит заткнуться и не позволить себе стонать. Он не должен слышать, как она реагирует. Ей не хочется доставлять ему удовольствие.

Хочется.

— Ты ещё не готова.

— Да что тебе ещё надо? Станцевать тебе в этом, что ли? — мрачно усмехаясь, она и не думает, что может угадать. Почти.

— Позже, дорогая, — он улыбается в ответ. В его руках сверкает помада в блестящем серебристом флаконе. — В своём состоянии ты едва ли способна научиться танцевать.

Его невозможно понять. В один момент он грубо тянет её за волосы, а в следующий с осторожностью наносит ярко-красную помаду на искалеченные губы. Прикосновения контрастно мягкие, и Аманда не может позволить себе даже дышать.

Жуткие карие глаза к ней непозволительно близко. Это напоминает ей о совсем другом контрасте — она всё ещё помнит, как причудливо сочетаются между собой панический страх, жуткая боль и легкий, ненормальный — неправильный — поцелуй.

Она сама подаётся вперёд и целует его — неаккуратно, глубоко, едва не ударяясь своими зубами о его. Совсем не так, как во всплывающих в голове воспоминаниях. Запускает пальцы в его волосы, пачкает его в красной помаде и тянет за себя за лацкан пиджака.

И теперь поцелуй кажется правильным.

— Так тебе нравится? — она не может смотреть ему в глаза, когда он смеётся над ней, стирая помаду с лица.

И даже та его вида не портит. Его не портят четыре года в тюрьме, не портит скверный характер, не портят убийства людей — она же знает, что он убил десятки, если не больше. И четыре года назад, стоя посреди канализационных стоков неподалеку отсюда, мрачный и с яркими синяками под глазами, он тоже выглядел как едва сошедший со сцены актер.

Аманда помнит. Аманда начинает понимать.

— Нет, — упрямо говорит она.

— Ложь, — его улыбка становится гадкой. — Ты не можешь мне лгать, дорогая. Считай это правилом.

— Поглубже куда-нибудь свои правила засунь, — вспоминая, что её лицо тоже перепачкано помадой, она пытается стереть ту ладонью. — Чудовище.

— Только если ты хорошо попросишь.

Смысл сказанного Аманда улавливает не сразу. Ей кажется, что она слегка краснеет — чувствует, как горят её щеки, но не знает, не таблетки ли тому виной. Кривится. Ей некуда бежать, некуда спрятаться — он будет преследовать её повсюду, словно охотник свою жертву. Загонит в самый темный, самый дальний угол и уничтожит.

Аманда понимает, что это богом забытое, мрачное место и есть тот самый угол. Она стоит перед ним в пышном черном платье, на тяжелых и неудобных каблуках, а по её лицу размазана красная помада — и всё потому, что он уже несколько месяцев как её сюда загнал.

Выхода нет. И хотя бы к этому представлению она должна быть готова.

— Пожалуйста, — негромко произносит она, заглядывая ему в глаза. Он ждёт от неё правильного ответа. — Заставь меня запомнить твои правила.

Чудовище намного сильнее неё. Старше, ярче и опытнее. Аманда знает, что рано или поздно он переломит её окончательно, и ей хочется сломаться самой.

На её губах химический привкус помады. Или нет. Её взгляд окончательно затуманивается, она перестает понимать, где заканчиваются границы реальности.

Пожалуйста.

Люди — тоже животные

— Что же ты всегда так угрюм, Лоуренс, дорогой? — мать обращается к нему мягко, с ощутимой заботой, но ему отчего-то хочется сделать несколько шагов назад. Не хочется находиться рядом ни с ней, ни с парой своих младших братьев, следующих за ней по пятам. — Невозможно всегда ходить с таким серьёзным лицом. Расслабься хоть на пару часов, ты же не в школе.